Её рот сжимается в строгую линию, но на этот раз она молчит.

— Могу чем-то помочь? — Она меняет положение, ерзает, вертит часы на руке. Я почти вижу, как её мозг ищет способ всё уладить. Сделать правильно. Вечно заботливая, она пытается исправить ситуацию. Только здесь ни кекс, ни схема не помогут.

Вдруг мне становится жарко. Лицо, шея, уши горят. Сердце, чёртово сердце, пылает всей этой любовью, которой некуда идти. Любовь, предназначенная для Каллума, для Поппи, превратилась в злость, из-за того что не нашла применения.

— Мне просто нужен воздух, — прохрипела я, заставляя себя встать с кровати.

— Понятно. — Она поднимается вместе со мной. — Я позвоню Поджу; он отвезёт тебя куда нужно.

— Он отдыхает по выходным. — Я ищу куртку, она висит на стуле у письменного стола, где открыт мой дневник для Поппи. Я хватаю куртку и закрываю дневник, позволяя его красивой цветочной обложке скрыть мучительные слова внутри. — К тому же, хочу пройтись пешком.

— Солнце скоро сядет, — беспокойно говорит она, грызёт нижнюю губу. Достаёт телефон из заднего кармана. — Он сделает всё, что я попрошу. Я практически вторая мама для этого парня.

Я качаю головой, губы сжаты в строгую линию.

— Всё в порядке. Спасибо в любом случае.

Я обхожу её, даже не дожидаясь ответа. Краем глаза вижу, как телефон подносится к уху, но я не жду. Я просто ухожу.

— Куда направляешься? — спрашивает Подриг, высунув руку в окно. Он едет рядом со мной, пока я иду по тротуару. Прохожие начинают пялиться, но я стараюсь не обращать внимания. Не ускользает от меня и тот факт, что это зеркальное отражение того, как он нашёл меня в первый день. Только на этот раз последнее, чего я хочу — это поездка.

Точнее, подвоз, исправляю себя.

— Я просто хочу прогуляться, Подж. Всё нормально. — Я смотрю куда угодно, только не на него: на трубы, украшающие крыши, на пустые цветочные горшки на кованых опорах, на небо с розово-золотыми полосами. — Возвращайся домой.

— Ладно, я мог бы уехать и оставить тебя здесь, но Шивон звонила. И если я не сделаю того, что она просит, она перестанет приглашать меня на воскресный ужин. А мне это нравится, даже если я не всегда могу прийти. Так что, при всём уважении, её я боюсь больше, чем тебя. Садись в машину.

— Нет.

— Ну тогда…

Он вырывается вперёд, и я выдыхаю с облегчением. Но радость недолгая: загораются огни заднего хода, и он встает на свободное место у бордюра. Я стараюсь ускориться, но прохожу всего несколько метров, как он догоняет меня.

— Ты поэтому носишь спортивные костюмы? — я раздражённо посмотрела на него. — Чтобы гнаться за нежелающими клиентами?

Он смеётся будто я шучу. Я не шучу.

— Мне кажется, они мне идут. — Он проводит руками по пивному животу. — Делают меня стройным.

— Ммм, конечно.

— Пожалуйста, помни, — говорит он, прикладывая руку к сердцу, — что я не враг. Нет нужды оскорблять мою фигуру. Я чувствительный, знаешь ли.

Я останавливаюсь на тротуаре и разворачиваюсь к нему.

— Прости, Подж, — сказала я, стараясь быть искренней. — Ты прав. Спасибо, что ты друг. Я явно не очень хороша в том, чтобы быть другом в ответ.

— Извинения приняты, — говорит он, обнимая меня за плечи и притягивая к себе. Я думаю, это будет короткое объятие, но он продолжает идти вперёд, не отпуская меня из захвата. — А теперь пойдём разберёмся с твоей печалью по-ирландски. С крепким напитком.

— Звучит не слишком полезно для здоровья.

Он ухмыляется, косо глянув на меня, когда мы входим в паб, который он и Каллум часто посещают. Я остановилась на мгновение, ожидая увидеть его здесь, но быстрый осмотр зала не выявляет унылых светловолосых ирландцев.

— Обещаю не рассказывать твоему терапевту, если ты не расскажешь моему, — говорит Подриг, вытягивая для меня стул у стойки.

Я сажусь, он устраивается рядом и окликает пожилого бармена, заказывая пиво. Я беззвучно произношу «сидр» у него за спиной, и бармен заговорщицки мне подмигивает.

— У меня нет терапевта.

— У меня тоже.

Перед нами ставят напитки: тёмно-красный эль для Подрига и светлый сидр для меня. Мы чокаемся, имитируя тост. — За дешёвую замену психотерапии. Sláinte2.

— Sláinte, — повторяю я и делаю глоток. Шипучка ненадолго приглушает боль. — Думаю, это называется алкоголизм.

— Это алкоголизм только в том случае, если ты считаешь, что не можешь жить без выпивки. — Он хлопает ладонью по стойке, пугая соседних посетителей. И меня. Брови нахмурены, он внимательно изучает моё лицо. — Тебе нужен этот алкоголь, чтобы почувствовать себя лучше?

— Нет, — отвечаю честно. Из всех возможных зависимостей после потери ребёнка, самоизоляция стала моим наркотиком. Алкоголь — вещь, к которой я равнодушна.