Я качаю головой. Хочу просто домой. Скучаю по маме, по своей кровати, по Уиллоу. Больше никогда не хочу видеть никого из этих людей. Я поражена тем, насколько позорно себя выставила. Они, наверное, знали с самого начала, что мы просто играем. Что я влюбляюсь в хронического сердцееда, зависящего от боли.

И ведь поэтому это и называют падением в любовь, правда? Потому что, пока я носилась с головой в облаках, романтизируя ореол солнечного света вокруг Томаса Патрика Холлорана, я забыла, что любой полёт заканчивается падением — падением в реальность, пока не останутся лишь обломки и пыль.

Дорога обратно к автобусу — почти облегчение, потому что я наконец оцепенела. Жара спала, но я не чувствую холода. Головная боль переросла в мигрень, и я всерьёз думаю сесть на бордюр и расплакаться, но передумываю. Мне просто нужно домой. Телефон вибрирует в кармане, но я игнорирую его. Сейчас на земле нет ни одного человека, с кем бы я хотела говорить.

Я вижу, как Сальваторе постукивает пальцами по рулю автобуса. Поднимаюсь по ступенькам — просто забрать вещи и вызвать «Убер» до аэропорта. Но внутри, словно я шагнула в прошлое — Том.

— Вот ты где, — говорит он, откладывая телефон. — Я тебе звонил раз девять.

Я могу прожить тысячу лет и всё равно не забуду выражение его лица, когда он по-настоящему меня видит. Он встаёт и пересекает передний салон в два длинных шага. Его большой палец оказывается под моим подбородком.

— Что случилось?

Слёзы подступают к глазам.

— Я еду домой.

Он кивает, на лице — облегчение. Он думает, я расстроена из-за конца тура. Вот бы это было так.

Том притягивает меня к себе, и я позволяю себе заплакать. Он пахнет мылом, дождём и искусственным туманом с сегодняшнего шоу. Сердце разрывается от осознания, что я больше никогда не почувствую этот запах. Я превратилась в ту, кто просит оставить себе его рубашку на память. Я себя не узнаю.

— Эй, — говорит он тихо. — Тсс. — Он целует меня в макушку так нежно, что я начинаю рыдать сильнее. — Конец тура всегда тяжёлый. А мы с тобой…

— Нет никаких «мы», — говорю я, отстраняясь от его груди. — Это… всё должно закончиться.

Руки Тома опускаются.

— Почему ты так говоришь?

И вот он — миг, когда можно свернуть с этого пути. Рассказать ему, что Джен психопатка, что она не хочет, чтобы мы были вместе, затащить его обратно в номер и просить, чтобы он любил меня до утра. Мысль настолько соблазнительна, что я стискиваю зубы, чтобы не поддаться.

Но психопатка она или нет — Джен права. У нас с Томом нет будущего. Даже если бы он не жил в другой стране, даже если бы был барменом, а не рок-звездой — всё рано или поздно кончается. Так было с Карой. Так было у мамы. Так будет и у нас. Любовь ведёт к разбитому сердцу. Джен была права, мама была права, и я была права — всегда. Лучше закончить всё сейчас, по-своему, чем проваливаться всё глубже и однажды понять, что выхода из этой Страны чудес больше нет.

— Я не могу вырвать себя с корнем и следовать за тобой, Том. Ни в тур, ни в Ирландию. Мне нужно заботиться о маме. А ты однажды устанешь от меня. Просто… всё это не имеет смысла.

Он, конечно, уже продумывал этот разговор.

— Ты это и хотела мне сказать? Раньше?

Я киваю, затаив дыхание. Лгать ему бессмысленно — он слишком проницателен и знает меня слишком хорошо.

— Я никогда не смогу устать от тебя, Клем. Каждая минута с тобой делает меня счастливее. А расстояние не имеет значения, теперь, когда я закончил с турами.

— И что? — спрашиваю я. — Ты бросишь графство Керри и переедешь в городок в Техасе с шести тысячами жителей? Ты не покинешь свою семью, Том. Друзей. Конри. Я не хочу отнимать у тебя всё, что ты любишь.

— Ты ничего не отнимаешь. Ты... — он открывает рот, но, видно, передумывает, потому что закрывает его снова. Однако в голосе нарастает тревога. — Не делай этого. Не своди всё к километрам между нами. Я знаю, ты боишься, но…

— Дело не в этом.

— А не в этом ли? — его голос становится мягче, но острее. — Ты боишься, что ничего настолько хорошее не может длиться вечно. Что я в итоге брошу тебя — или стану нуждаться в тебе слишком сильно, или, наоборот, слишком мало. Что, как ни поверни, ты окажешься разбитой, поэтому ты обрываешь всё заранее. Ты просто боишься, Клементина.

Его слова попадают точно в солнечное сплетение. Они обнажают меня до сути. Он смотрит прямо в душу, раздевает до страха, до боли. Понимает меня так, как я всю жизнь старалась не позволить никому понять. Это первобытное чувство — быть вот так узнанной. Это чудо, и мне хочется его сжечь.

— Я просто рассуждаю рационально, Том. Тур окончен… Всё всегда должно было закончиться именно так.

Его глаза полны слёз — мучительно зелёные и красные, как выжженный пожаром лес.

— Я не обещаю тебе жизни без боли. Никто не может. Но я клянусь хранить твоё сердце всем, что у меня есть.

— Мне всё равно.

— Нет, тебе не всё равно, — шепчет он. Слеза скатывается по щеке, он стирает её. — Я знаю, что нет.

— Ничего, что ты скажешь, не изменит моего решения.

Он уже по-настоящему плачет.