Дома меня встречает Уиллоу — вся дрожит от счастья, виляя хвостом. Я опускаюсь, прижимаю её к себе. Она, наверное, уже устала от моих объятий — за две недели я выяснила, что прижимать к груди собаку — едва ли не единственное средство от разбитого сердца.

— Мам, — зову я. — Ты ужинала?

Ответа нет, и по рукам пробегает холодок.

Фибромиалгия не убивает, но постоянная боль не раз вгоняла маму в депрессию. В голове вспыхивает картина: мне шестнадцать, мама пьяная, рыдает в ванне, шепчет, что так жить невозможно.

— Мам! — кричу я, сбегая по ступенькам в подвал.

Но и там пусто.

Ноги несут обратно вверх быстрее, чем за последние годы. Уиллоу несётся за мной. Я зову маму ещё трижды, прежде чем понимаю, что дома её просто нет. Массирую лоб, ругаю себя за паранойю — и в этот момент дверь открывается.

— Привет, милая, — говорит мама, входя с полным пакетом из магазина для творчества: из него торчат кисти, губки и резак для глины. — Там была распродажа!

Я иду за ней на кухню и в лёгком шоке наблюдаю, как она высыпает покупки на стол, достаёт овощи из холодильника и начинает их шинковать.

— Ты снова занялась керамикой?

— Не хочу сглазить, но испытания идут очень хорошо. Подумала: почему бы не купить новые материалы, отпраздновать?

Это была единственная светлая полоска в тускло-серых неделях. Мы записались в программу, как только мне пришёл первый гонорар, — и почти сразу ей стало легче.

— Ты уверена, что это не эффект плацебо? Не перенапрягайся. — Я наблюдаю, как нож проходит в миллиметре от её пальца. — Давай я порежу.

— Сама справлюсь. И если это плацебо, то ты не должна мне об этом говорить, — улыбается она.

— Верно, — я начинаю разбирать почту. — Я очень рада, что тебе лучше.

— А ты как, держишься?

— Я в порядке. Тебе точно не надо помочь с...

— Я купила ещё «Ben & Jerry’s».

— Мам, я в порядке.

Её нож замирает. Я поднимаю глаза, ожидая увидеть кровь, но она просто смотрит на меня. Сегодня она выглядит моложе: глаза блестят, щеки румяные. Брови сходятся в тёплом, участливом выражении, от которого у меня переворачивается желудок.

— Дом маленький, Клем, — мягко говорит она. — Я слышу, как ты плачешь по ночам.

Я перебираю в голове десяток оправданий — это ночные кошмары, я просто смотрю странное порно — но в итоге выдыхаю правду:

— Да. Я скучаю по нему.

Она вздыхает — и говорит то, чего я меньше всего ожидала.

— Это всё моя вина.

— Что? Почему? Тур закончился, я просто уехала. — Я ушла от него.

— Я ведь никогда не поощряла тебя идти за своими желаниями, — говорит мама. — А должна была.

— О чём ты вообще? — я прикусываю губу. — И при чём тут Том?

— Если бы ты не выросла так рано — не стала моей подругой, сиделкой, доверенным лицом, — может, ты бы покинула гнездо, ошибалась, влюблялась… А ты осталась здесь, встречалась с тем, кого я одобряла, оплачивала мои лекарства, следила, чтобы я не порезалась, — она делает глубокий вдох. — После твоего отца… Мне просто было страшно остаться одной. Прости, Клементина.

У меня сжимается горло.

— Я тоже не хотела, чтобы ты была одна.

Мамины брови хмурятся, но взгляд полон тепла. — Но это никогда не было твоей обязанностью.

— Ещё как было, — отвечаю я. И вдруг из меня вырывается то, чего я никогда не произносила — даже не думала вслух. — Если кто и виноват в твоём одиночестве, так это я.

Она кладёт нож.

— Почему ты так думаешь?

Грудь будто сдавливают изнутри. — Забудь.

— Клементина Б...

— Потому что ты родила меня, — выпаливаю я. — Потому что я появилась и всё испортила. Вы с папой, может, до сих пор были бы вместе, если бы меня не было. — Я смотрю вниз, ковыряю ноготь. — Тебе бы не пришлось меня растить… Может, ты была бы счастливее. Здоровее.

Это будто вынуть камень, что всю жизнь давил мне в обуви. Только теперь я понимаю, как давно живу с чувством долга — нуждой быть полезной, заботиться обо всех, лишь бы хоть как-то компенсировать сам факт того, что я родилась.

Когда я поднимаю взгляд, у мамы в глазах стоят слёзы.

— Ты — целый мой мир, Клементина. Ты делаешь меня счастливее всего на свете, и я бы не променяла тебя или момент, когда ты появилась, ни на что. Даже на возможность вернуть твоего отца. Быть твоей мамой — это подарок всей жизни. Поэтому мне жаль, что я не справилась с этим лучше.

— Эй, — я обхожу кухонную стойку, чтобы обнять её. — Ты справилась прекрасно. Всё ещё справляешься.

Когда она отпускает меня, говорит:

— Мне не следовало позволять тому, что случилось с твоим отцом, повлиять на то, чему я учила тебя в любви… Мы ведь были просто детьми.

— Это не то, что… — начинаю я.

— Я не хотела возлагать на тебя столько давления, заставлять поскорее остепениться. Просто я смотрела на тебя и видела всё, чем могла бы быть, всё, что могла бы иметь… Наверное, ты смотрела на меня и видела предостережение.