Он выглядит невыносимо красиво в круглых очках и своём фирменном джинсовом пиджаке. Его присутствие возвращает мне рассудок. Я делаю глубокий вдох — сегодня мы поговорим, и всё будет хорошо. Воздух тёплый, но не душный, пропитан запахом свежескошенной травы и оранжевых маков, что покрывают горы вокруг.

Hollywood Bowl — легендарное место. Амфитеатр под открытым небом, встроенный в холмы, словно в раковину. Со всех сторон поднимаются склоны, и при этом сцена остаётся одновременно камерной и грандиозной, а небо над ней — чистое, как стекло. Лазурь постепенно тает в мягко-розовый вечер. Ярко, ослепительно, волшебно...

— Это ты.

Я поднимаю взгляд: Том указывает на небо, залитое акварельным светом.

От его простых слов глаза наполняются влагой. Он смотрит на этот пейзаж — и видит во мне то же самое.

Я качаю головой, не в силах вымолвить что-то столь же точное. Замечаю, как мягко ветер треплет завитки его волос.

— Ты заходила в гримёрку?

Да. И нашла там Claritin — противоаллергическое, лежащее рядом с коробками его любимого чая. Я глубоко вдыхаю пахнущий пыльцой воздух. Не чихаю.

— Не хотела говорить, но я вообще-то девочка по Zyrtec.

Том разражается смехом. Это — лучший звук на свете. Я бы хотела записать его на свой «островной» альбом.

— Я внесу это в райдер, — говорит он, все еще смеясь.

— Я шучу. Всё было идеально и так трогательно, — я утыкаюсь лицом ему в бок.

— Barry’s и Claritin. Мы с тобой — та еще парочка.

Я тоже об этом подумала. Райдер — список всего, что артист хочет видеть в гримёрке на каждом концерте, обычно у знаменитостей включает дорогое вино и конфеты, специально привезённые из какой-нибудь парижской лавки. Но сомневаюсь, что большинство музыкантов просят чай Barry’s и упаковку Claritin. Вместе мы с Томом напоминаем одну старушку с заложенным носом.

Остаток саундчека проходит без сучка и задоринки. Когда Конор берёт первые аккорды If Not for My Baby, я выхожу к краю сцены — и, конечно же, вижу Кару, делающую то же самое.

Ну конечно.

Вот зачем она здесь: чтобы спеть их песню вместе. Я отступаю назад, на своё место рядом с Молли, и благодарна, что никто не обратил внимания на мою ошибку.

Но Кара не поёт ни одной ноты, и я, как глупый ребёнок, на секунду надеюсь, что она собирается уступить мне. Но жизнь — это не мюзикл, и я мысленно ругаю себя за то, что влюбилась и стала одной из тех дур, у которых возникают такие мысли. Вот, детка, представляю, как она говорит. Эта песня ваша. Спойте её вместе. Она для вас. Отвратительно глупо.

— Похоже, у нас уже есть зрители, — говорит Кара в микрофон, так что девушки-подростки с плакатами у ворот слышат её. — Может, подождём до вечера, Холлоран? Без репетиции?

Том пожимает плечами. — Я всё ещё помню, если ты помнишь.

Глаза Кары — такие, от которых пробегает холодок по коже, — вспыхивают, когда она смотрит на него. — Как там говорится? Первую любовь не забывают?

Я сжимаю микрофон и глотаю комок горечи.

34

34

— Я знаю, в прошлый раз, когда я вытолкнула тебя из зоны комфорта, всё прошло не очень удачно, — начинаю я, вспоминая, как уговаривала его прийти с нами в Dime a Dozen. Зубы Тома так сильно сжимаются, что я слышу это, и не могу понять — он просто нервничает или думает о той ночи и о том, что случилось с Грейсоном. — Но можно я кое-что предложу?

— Валяй.

Я почти готова отказаться от всей этой затеи. Он и так выглядит несчастным, я не хочу усугублять. Но в то же время знаю — если не попробую помочь, потом буду жалеть.

— Может, тебе было бы легче, если бы ты провёл время с группой перед выступлением, а не сидел здесь один? Напомнил себе, что тебе вообще нравится в этих концертах? То чувство единства, о котором ты говорил в Центральном парке?

Гримерка Bowl залита тёплым светом бумажных фонарей и открывает завораживающий вид на другую сторону гор. Но в этой комнате, где Том укрылся, нет окон, а на зеркале не хватает пары лампочек. Я пришла сюда, чтобы наконец признаться в своих чудовищных чувствах до концерта, но его сегодня не отпускает тревога — не время.

— В тишине и покое есть утешение, — говорит он, зажмурившись. — В изоляции.

Он выглядит примерно так же спокойно, как человек, которого везут на экстренную операцию.

— Без проблем. Останемся здесь, — говорю я.

Но когда Том открывает глаза, в них есть какая-то неожиданная печаль.

— Я даже не знаю, зачем от них прячусь.

Я наклоняюсь вперёд, сидя напротив, стараясь быть осторожной.

— Тревога — штука личная. Может, тебе просто слишком уязвимо показывать это им?

Том прищуривается, глядя на мигающую лампу и облупленные обои. Этой комнате, похоже, лет шестьдесят.

— Я ведь эксперт по избеганию близости, — добавляю. — Если вдруг не знал.

Это вызывает у него слабую улыбку.

— Может, ты просто не хочешь, чтобы они видели тебя таким?

Через секунду Том поднимается, нахмурившись, и проводит рукой по бороде. — Бесполезно, — бормочет он.