И грустно то, что это возможно. Пит и правда может быть женат через год.

Как сказал Том тем вечером: Жизнь вмешивается… Я возвращаюсь в город через несколько месяцев, а девушка уже замужем.

Такой могу стать и я. В Черри-Гроув. С каким-то мужчиной, который не цитирует Гомера и Йейтса, не поёт так, будто через него звучит сама история блюза, и не заставляет меня смеяться до тех пор, пока я не начинаю хрюкать.

Все воспоминания о последних восьми неделях обрушиваются разом, как грузовик.

Каждое — залитое летним светом, сквозь ветви Центрального парка. Пахнущее морем, лимонное, окутанное сценическим дымом. Тепло, смех, и мелодия, которую я никогда не смогу выкинуть из головы.

Я уже не та женщина, что ступала в этот автобус впервые.

И вдруг чувствую, что сейчас расплачусь. Ком подступает так резко, что я вскакиваю, а Пит бросает на меня взгляд: ты в порядке?

— Голова кружится, — говорю я, хотя в глазах стоит влага.

Мне нужно найти Тома. Мне плевать, что будет дальше, плевать на все оправдания, которыми я прикрывалась. Разорви, пока не разорвёт тебя — всё это теперь кажется детскими выдумками. Как осознать, что под кроватью никогда не было чудовища, а все эти годы там просто валялся свитер.

Это ужасно. Сердце так высоко в горле, что я могла бы его укусить. Но я всё равно дохожу до номера Тома и громко стучу. Я собираюсь рассказать ему всё. Что чувствую, что не знаю, что с этим делать, что ему совсем не обязательно чувствовать то же самое — только, пожалуйста, Боже, я не могу представить, что завтра больше его не увижу. И если бы он просто дал мне немного времени, может, тоже влюбился бы. А там, кто знает, что было бы дальше — но хотя бы мы были бы в этом хаосе вдвоём.

Когда он не открывает, и я уже не понимаю, что у меня на лице — пот или слёзы, — я стучу ещё сильнее, так, что наверняка разбудила всех, кто спит в своих койках.

Дверь распахивается. Том стоит с широко раскрытыми глазами.

— Клем. Что случилось?

Он не один. Габриэль сидит на кровати с клавишами, а Джен в очках и с собранными волосами — в аккуратном варианте моего собственного «рабочего» пучка. Она глядит поверх ноутбука и телефона одновременно.

— Что-то нужно, Клементина? — Она выглядит слегка раздражённой. — Мы пытаемся успеть всё до саундчека.

Я вдыхаю, как ребёнок между рыданиями. Том, с убранными волосами и очками на носу, выглядит до боли привлекательно. Его взгляд — тёплый, спокойный — немного усмиряет мою истерику.

— Я просто хотела поздороваться, — лгу я. — Скучно стало.

Он кивает, будто понимает, что это неправда. — Я могу сделать небольшой перерыв.

— Не можешь, — говорит Джен, не отрываясь от экрана.

Габриэль только пожимает плечами.

— Не нужно, — отвечаю я. — Но, может, увидимся вечером, после концерта?

Том облокачивается о дверной косяк, уголки губ чуть подрагивают. — А где же мне ещё быть?

Сегодня вечером — большая вечеринка по случаю конца тура, в самом пафосном месте Лос-Анджелеса. И, по словам Лайонела, ни один наряд на этом автобусе не сделает из меня ту, кто туда впишется. Сказано это было с любовью, но всё равно больно — как все высказывания Лайонела.

— На вечеринке?

— Не знаю, заметила ли ты, но я не особый любитель вечеринок, — усмехается Том. — Планирую остаться в автобусе и почитать. Или спрятаться в гостевой комнате с пьяной женщиной с синяком на локте, в надежде, что её вырвет на меня. Мне, в принципе, всё равно.

Мой смех рвётся наружу, будто я наконец ослабила тугую ленту, стягивавшую грудь весь день. Я встаю на цыпочки и целую его в щеку, в короткую щетину.

— Идеально. А я напьюсь до беспамятства.

Кара Бреннан — завораживающе красива. Она похожа на добрую ведьму из старой английской сказки. Волосы белые, как луна. Черты — тонкие, изящные. Татуировки — такие аккуратные, что чужие рядом выглядят будто сделаны слепым четырёхлетним ребёком. Она идёт по жизни с той степенью «привилегии красоты», к которой модели стремятся годами.

— Так приятно познакомиться, — говорит она с тем же певучим ирландским акцентом, что у Конора и Тома, только выше, звонче — как у Динь-Динь. — Томми очень тепло о тебе отзывался.

— Прекрасно, — отвечаю я. Смотреть на неё почти больно. — То есть… спасибо.

Саундчек всё только усугубляет, потому что она добавляет к этой феерии солнечных щёк и сияния ещё и сокрушительно красивую музыку. Если мне когда-нибудь захочется впасть в меланхолию на какой-нибудь придорожной станции, размышляя о тщетности человеческого бытия, я точно включу её песни.

После пары композиций делаем перерыв, пока Конор помогает Габриэлю с бриджем Heart of Darkness. Я ухожу к краю сцены, чтобы оглядеть вид. Том ставит локоть мне на голову — новый жест, который он полюбил из-за нашей разницы в росте.