Так вот он какой — Хатч. Теперь, когда мы познакомились, если вообще можно назвать «знакомством» момент, когда мужчина вытаскивает занозы из твоих мягких мест, я мысленно перебирала всё, что рассказывал мне о нём Коул. По его словам, Хатч был серьёзным, никогда не шутил, почти не разговаривал. Бывший скаут, бывший президент школьного совета — воплощение ответственного взрослого, альфа до мозга костей.

Коул предупреждал, что весёлого в Хатче нет ровным счётом ничего.

А вот же он: слегка подшучивает надо мной.

Может, он чувствовал мою панику. А может, сам нервничал.

— Мне правда жаль, что всё так вышло, — сказал он. — Я ни разу не видел, чтобы моя собака так себя вела. А у меня он уже больше года.

Я посмотрела вниз, на собаку, которая теперь мирно лежала под столом, положив морду на лапы.

— Его зовут Джордж? — спросила я, разглядывая его. — Или Бейли?

— И Джордж, и Бейли, — ответил Хатч. — Джордж Бейли.

— Как в фильме «Эта прекрасная жизнь»?

— Именно, — сказал Хатч, будто бы не каждый знает эту отсылку. — Он из приюта, — добавил он потом.

— Ты его спас и назвал в честь Джимми Стюарта?

Хатч сменил положение, чтобы было удобнее.

— Он был в щенячьей фабрике, даже имени не имел. Там провели рейд и вывезли шестьдесят семь собак. Ему было два года, и он ни разу не выходил на улицу. Всю жизнь провёл в клетке.

— Боже, — прошептала я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Его никто не хотел забирать, — продолжал Хатч, — потому что он был слишком большой, с кожным заболеванием, которое выглядело как проказа. И ещё он не был социализирован и боялся людей. А для такой большой собаки это всегда проблема.

— Но сейчас он выглядит отлично, — сказала я. — Хоть на выставку отправляй!

— Его собирались усыпить. Считали безнадёжным.

— А ты не согласился?

— Просто почувствовал, что должен его забрать, — ответил Хатч. — А с собаками я хорошо лажу.

— Знаешь, даже когда он бежал на меня, несмотря на свои размеры, он не казался страшным. Момент был пугающим, да. Но сама собака… выглядела счастливой.

— Думаю, теперь он действительно счастлив, — сказал Хатч. — Лапы зажили, хоть шрамы остались. Шерсть отросла. Сердечные глисты были не сильными — уже пролечены. И, честно говоря, социализировать его оказалось не так уж и сложно. Думаю, всё это время он просто ждал, чтобы его кто-нибудь полюбил.

И снова — надо признать, Хатч оказался неожиданно разговорчивым для человека, который якобы «не любит говорить».

Уверена ли я, что это тот самый Хатч? Уверен ли Коул?

Этот разговор изменял моё восприятие собственной неловкой ситуации прямо на глазах. Этот красавец с бархатными ушами провёл два года в одиночестве, в клетке. Ни разу не выходил на улицу. Его никто не гладил. Не угощал лакомством. Он даже не играл.

И по сравнению с этим моё сегодняшнее унижение — сущая ерунда.

— Когда я только забрал его из приюта, — сказал Хатч, — он никогда не видел травы. Боялся её. Наступал лапой, а потом сразу пятился обратно на тротуар.

— А сейчас он всё ещё боится?

— Нет. Сейчас он в ней валяется и кувыркается. Понадобилось просто время. И немного терапии через привыкание.

Терапия через привыкание. Вот уж тема сегодняшнего дня.

Я смотрела, как Джордж Бейли чешет ухо лапой.

— Значит, теперь он живёт припеваючи, — сказала я.

— Именно. Гуляет в парке, греется на солнце, ест как король. А ещё я почему-то позволяю ему спать со мной в кровати. Или, точнее сказать, он позволяет мне спать с ним.

— Это самая счастливая концовка, которую я когда-либо слышала.

— Единственное, с чем я не справился, — это его страх перед грозой.

Джордж Бейли перевернулся на бок.

— Он боится грома? — спросила я.

— Это называется бронтофобия, — сказал Хатч. — У собак часто встречается.

Сама недавно получила парочку диагнозов, так что я понимала.

— Бедняга, — сочувственно сказала я.

— Да, — отозвался Хатч. — Дождь ему нипочём. Но гром… что-то в этом грохоте. Начинает дрожать, тяжело дышать, и лезет на меня.

— Это помогает?

— Не особо.

— А лекарства нет?

— Есть, собачий аналог «Ксанакса». Но он не может его принимать.

— Не может? Или не хочет?

— И то, и другое. В первый раз, когда я дал таблетку, его вырвало. Потом я пытался снова, вдруг это был случай, но он отказывается.

— Отказывается?

— Прячу в лакомство — выплёвывает. Прячу в еду — тарелка вылизана до блеска, а таблетка лежит посередине, нетронутая. Есть специальные шприцы для таблеток, но он не даёт мне к нему подойти с этим.

— Ух ты.

— Да. Заставить датского дога сделать что-то против воли почти невозможно.

— Значит, он просто паникует, пока не закончится гром? Ты ничего не можешь с этим сделать?