Я сижу за столом, пальцы зависли над клавиатурой, но в голове лишь одно: как Каин меня целовал — будто пытался проникнуть под кожу, поглотить целиком. Я написала сотни сцен с поцелуями, описывала страсть всеми возможными метафорами, но ни одно из моих творений не приблизилось к тому, что произошло в хижине.

Курсор мигает — словно насмехается.

Мне нужно писать пятнадцатую главу, сцену, где героиня наконец сталкивается со своим преследователем.

Вместо этого я набираю:

«Он был на вкус как насилие и спасение, как все тёмные молитвы, которые она не решалась произнести вслух. Когда он поцеловал её, она поняла: всю жизнь она спала, а это — это ужасное, прекрасное пробуждение — было тем, о чем она писала, сама того не зная».

Стираю.

Слишком прямолинейно. Слишком похоже на правду.

Прикасаюсь к нижней губе — там, где он укусил, где ещё чувствуется след его зубов. Ранка покрылась корочкой, но всякий раз, когда я провожу по ней языком, ощущаю привкус меди и вспоминаю. Его руки в моих волосах. Стена за моей спиной. То, как он произнёс «моя» — словно клятву и угрозу одновременно.

Лодыжка пульсирует под плотной повязкой, которую он наложил этими своими осторожными, убийственными руками. Руками, которые вспороли Роя Данхэма. Которые развесили его внутренности на деревьях, словно рождественские гирлянды.

Я должна испытывать ужас. Отвращение. Страх.

Но вместо этого ощущаю возбуждение.

Телефон вибрирует.

Джульетта:

Как идёт писательство? Последние страницы — НЕВЕРОЯТНЫ. Ричард даже улыбнулся, а для него это практически оргазм.

В животе скручивается узел вины.

Джульетта три года была моим защитником, отстаивала мои тексты, оберегала авторский замысел от корпоративной цензуры. А я скрываю от неё правду о её брате. О её брате, который убивает людей. Который целовал меня так, будто я — воздух, а он — утопающий.

Отвечаю ей:

Продвигаюсь. Горы определённо помогают.

Через пару секунд приходит ответ.

Джульетта:

Вот видишь! Кстати, нашла какого-нибудь симпатичного местного, чтобы провести время вдали от дома?

Сердце замирает.

Я смотрю на сообщение, пытаясь придумать ответ, который не будет откровенной ложью, но и не выдаст правду:

Нет. Даже не задумывалась об этом. Сосредоточена на книге.

Закрываю ноутбук. Сосредоточиться не получается. Мне нужен кофе. Настоящий кофе, а не та пережжённая бурда, которую папа называет кофе. И мне нужно оказаться среди обычных людей, занятых обычными делами, чтобы напомнить себе: обычный мир всё ещё существует.

Поездка в город кажется сюрреалистичной.

Теперь всё выглядит иначе, когда я знаю, что скрывается во тьме.

Каждая тень может быть Каином. Каждый человек — жертвой или хищником. Мир разделился на две части, и это имеет больше смысла, чем любая правовая система: те, кто причиняет вред, и те, кто их останавливает.

В кафе «У Стелле» шумно для утреннего четверга.

Пик завтрака уже прошёл, но любители кофе всё ещё не расходятся.

Я нахожу столик в углу, заказываю свой обычный латте на овсяном молоке и устраиваюсь с ноутбуком. Вокруг местные оживлённо перешёптываются, обмениваясь сплетнями.

— Нашёл его сегодня утром. Охотник наткнулся.

— Слышала, зрелище ужасное. Как в кино.

— Бедный шериф Стерлинг. За последний месяц постарел на десять лет.

— Говорят, это ритуал. Может, сатанинский.

— Нет, я слышала, это предупреждение. Тот, кто это сделал, хотел, чтобы тело нашли.

У меня стынет кровь. Они нашли Роя.

Звонит колокольчик, и в кафе входит мой отец. Он выглядит хуже, чем когда-либо: бледное лицо, пустые глаза, двигается так, будто каждый шаг даётся с трудом. Его форма помята, на рукаве пятна от кофе. Заметив меня, он направляется к столику и опускается на стул напротив, словно у него больше нет сил держаться на ногах.

— Папа.

— Привет, дитя, — его голос хриплый, будто он кричал или плакал, а может, и то и другое. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Захотелось нормального кофе. Ты выглядишь…

—Ужасно. Знаю, — он подаёт знак Стелле, и она, не спрашивая, ставит перед ним чёрный кофе. Он выпивает половину залпом, обжигая язык, но ему всё равно. — Сегодня утром мы нашли ещё одно тело.

Я заставляю себя сохранить нейтральное выражение лица.

— Ещё одну женщину?

— Нет. На этот раз мужчина. Рой Данхэм. Бывший заключённый. На условно-досрочном уже около шести недель.

— Как он… Это сделал тот же убийца?

Отец сжимает челюсть.

— Это было… изощрённо. Самое страшное, что я видел за тридцать лет службы. Его подвесили на дереве, как оленя, которого разделывают. Но это ещё не самое жуткое.

Я жду, а кофе постепенно остывает.

— В его… в его грудной клетке был оленьий череп. После того как убийца… — он замолкает, делает ещё глоток кофе. — То, что сделали с этим человеком, Селеста, — это было лично. Это не случайность. Это ярость. Чистая, расчётливая ярость

— Может, он это заслужил.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Отец пристально смотрит на меня.

— Почему ты так говоришь?