В этом году у нас было необычно много бурь, которые повалили часть молодняка, прежде чем мы успели установить временные укрытия. Из-за этого и сломанной ноги отца месяц назад мы с Нейтаном взвалили на себя больше обычного.

Благодаря чуткому слуху оборотня до меня доносится хруст шин по снегу, и я бросаю взгляд на извилистую дорогу к нашей территории. Мы никого не ждали сегодня: поставка продуктов была вчера, да и потока посетителей у нас обычно не бывает до конца праздников.

Инстинктивно моя рука ложится на топорище у пояса, а медведь под кожей шевелится, жаждая вырваться. Я сканирую линию деревьев, пока крошечная желтая машинка не подползает по грунтовой дороге. Водитель останавливается у ворот, затем медленно заезжает внутрь.

Черт побери — почему я не закрыл их, когда заезжал? Теперь ничто не мешает им подъехать прямо ко мне, пока я их не встречу.

Машина с хрустом останавливается на замерзшем гравии, свет фар скользит по темнеющей ферме. Я сдерживаю стон.

Отлично. Как раз когда я думал, что на сегодня закончил. Плечи ноют от перетаскивания бревен, и я был в двух минутах от того, чтобы скинуть сапоги и налить выпить.

Дверь открывается, и выходит женщина — белокурые волосы переливаются, кончики будто окунули в самое синее небо. Она поворачивается, и у меня перехватывает дыхание. Пронзительные голубые глаза цепляются за меня в тот миг, когда ветер меняется, неся теплый, сладкий запах ириски и печенья. Грудь сжимается.

Нет. Абсолютно нет. Не сейчас. Я резко трясу головой, пытаясь развеять притяжение ее аромата, туман, застилающий мысли. Придавая лицу суровое и негостеприимное выражение, я заставляю ноги двинуться вперед.

— Привет, простите, это ферма «Оаквуд»? — ее дыхание клубится на холоде, щеки розовеют, она складывает руки, будто молясь, что я скажу «да».

— Да, это так. А вы? — мой голос звучит грубее, чем я планировал.

Ее взгляд скользит к возвышающимся соснам позади меня.

— Какое странное название для фермы, специализирующейся на хвойных3, а не на дубах.

Я поднимаю бровь, борясь с нетерпением, скручивающим живот. Леди, я здесь не для того, чтобы читать лекции по истории.

— Ох — да, простите. Меня зовут Хэйзелмари. Ну, большинство зовут меня просто Хэйзел. Я за рождественской елкой.

Я скрещиваю руки, перенося вес на пятки. Мне следует сказать ей разворачиваться прямо сейчас, но я не могу оторвать взгляд от того, как ее волосы обрамляют лицо в форме сердечка. Черт.

— Сожалею, но мы закрыты на сезон. Кто вас вообще послал сюда?

Она быстро вдыхает, слова вырываются потоком.

— Видите ли, все магазины в городе распродали елки, а мне очень нужна рождественская елка в этом году. Люди говорили, что вы, возможно, уже закрыты, но я просто должна была попробовать, — в конце своей тирады она задыхается.

Я стискиваю зубы. Мне всегда везет.

— Да. Мы закрыты на сезон.

Ее губы обиженно надуваются, она беспомощно жестикулирует в сторону машины.

— Но нет ли хоть какого-то шанса продать мне одно дерево? Не жду, что вы поймете, но я ехала часами — и вы моя последняя надежда.

Ее слова бьют сильнее, чем должны, отчаяние витает в холодном ночном воздухе, смешиваясь с тем опьяняющим ароматом, что уже ослабляет мою решимость.

Просто дай женщине дерево. Посмотри на нее, Бенджамин.

— Сожалею, но, как я сказал, мы закрыли сезон, — она просит как раз того, чего я не хочу давать, и все же — моя грудь, мой медведь — уже предают меня и смягчаются вопреки всему.

— Пожалуйста, у вас же должна остаться хоть одна елка, — она топает ногами по снегу, затем потирает ладони и дышит на них.

Она замерзает здесь, а буря стремительно надвигается.

Я ловлю ее запястья, прежде чем она успевает убрать руки, разворачиваю ее ладони в своих мозолистых руках. Легкое покалывание магии шепчет в месте прикосновения.

Ведьма, как странно.

Моя. Мой медведь ворчит глубоко в груди.

Брови сходятся, пока я изучаю ледяную белизну ее пальцев, размышляя о внезапном собственничестве моего медведя.

— Твои руки — будто ледяные сосульки. Почему они такие бледные? Где твои перчатки?

Она дергает их назад, щеки краснеют не только от холода, и засовывает руки под мышки.

— Я торопилась купить елку и поехать домой. Оставила их в машине.

Мой взгляд скользит к древнему желтому BMW, припаркованному в наполовину растаявшем снегу, его бампер покрыт ржавчиной, а кривая гирлянда рождественских огней пристегнута стяжками к решетке радиатора. Я качаю головой, губы дергаются.

— Ты хочешь сказать, в этой консервной банке работает обогреватель? Потому что я не верю. Ни у кого пальцы не становятся такими холодными за несколько минут.

— С обогревателем все в порядке, — огрызается она, поднимая подбородок. — Это называется синдром Рейно4, гений-лесоруб. Я выживу. А чего я не переживу, так это Рождества без елки, — она указывает на густую сосну, припорошенную снегом. — Вот эта. Это моя елка. Мне все равно, сколько — я хочу именно ее.