И все же мои глаза предают меня, скользя к группе женщин, выходящих из магазина платьев с охапками сумок. Их смех звенит, словно колокольчики на санях, по всей улице. На долю секунды мне представляется, что одна из них ждет меня у камина дома, вручает кружку какао после долгого рабочего дня. От этой мысли в груди просыпается ноющая тяжесть. Но нет — семья на первом месте. Пока дела не устаканятся, я не могу позволить себе роскошь гоняться за отношениями. Поздние снежные бури отбросили нас назад, а когда отец сломал ногу, ферма стала отнимать больше времени, чем обычно.

— Ты всегда был серьезным, — Гарри понимающе улыбается. — Даже мальчишкой. Помню, твой старик приводил тебя помогать продавать деревья. Как он нынче поживает?

Горло сжимается, я бросаю взгляд на заснеженные пики. Тоска по дому накатывает сильно, хотя я уехал всего несколько часов назад.

— С ним все в порядке. Чинит вещи по дому, теперь, когда Нейтан и я взяли на себя основную работу с деревьями. Хотя врач велел ему поберечь ногу еще несколько недель. Упрямый старик.

Гарри усмехается, затем одобрительно кивает.

— И правильно. Он заслужил передышку после всех этих лет, но сидеть сложа руки — занятие не из легких. От безделья мысли начинают бродить. Ваша семья работала на той ферме, сколько я себя помню.

— А вы? — парирую я. — Вы управляете этим участком да универсальным магазином еще с тех пор, как я родился.

Его ухмылка становится задумчивой.

— Мои дети смылись, пустились в погоню за великими мечтами. Городская жизнь, корпоративная жизнь, вся эта суета. А я? Магазин держит меня в тонусе. К тому же, у меня есть неплохая команда молодых ребят для тяжелой работы. Кто-то же должен поддерживать бизнес на Мэйн-стрит.

Я прижимаю ладонь к груди, бессознательно потирая то место, где чувствую тупую боль под ребрами. Мне и в голову не приходило покидать ферму — не хотелось. Когда-нибудь я бы хотел завести свою семью, но до тех пор моя обязанность ясна: содержать ферму, кормить и оберегать своих. Все остальное может подождать.

— Бенджамин? — голос Гарри возвращает меня в реальность.

— Прости. — Я выпрямляюсь, щурясь в небо. — Просто много мыслей. Завтра надвигается буря. Небольшая, но к концу недели обещают метель.

Гарри фыркает, постукивая по запястью.

— Прогнозы мне не нужны — эти старые кости рассказывают все, что нужно, — выражение его лица смягчается. — Почему бы не присоединиться ко мне за горячим обедом в пивной? Жаркое и пиво за счет заведения. Дорога домой долгая, а ты заслужил передышку.

Я достаю ключи из кармана и поднимаю задний борт грузовика.

— Это любезно, Гарри, но мне стоит возвращаться.

— Чушь, — отвечает он, уже направляясь к Мэйн-стрит, постукивая тростью о гравий. — Сейчас рождественская неделя, парень. Ты заслужил полный желудок и хорошую компанию. Сделай одолжение старику — это пойдет на пользу нам обоим.

С вздохом я разворачиваюсь и следую за стариком к «Веселой Тыкве».

 

— Ну, теперь ты можешь сказать, что это лучший ростбиф, который ты когда-либо пробовал, — произносит Гарри, опуская ложку в пустую тарелку с довольным лязгом. Он поднимает свою пинту и делает долгий глоток, пена оседает на его усах. — Стоило ненадолго отложить поездку обратно в горы, а?

Я ухмыляюсь, выскребая последний кусок из тарелки. Бульон маслянистый и насыщенный, густой от корнеплодов и тающей во рту говядины, что явно тушилась часами. Это та еда, что согревает тебя до самых костей.

— Ты был прав, — признаю я, запивая холодной водой. — Идеальное сочетание, чтобы согреться до кончиков пальцев — особенно в такую погоду.

Паб уютен именно так, как я редко позволяю себе желать. Стойка бара длинная и прочная, отполированная темная древесина, сидя за которой местные потягивают пиво. Ряд кранов ручной работы поблескивает под янтарным светом, каждый с названиями вроде Морозный Сосновый Лагер или Каминный Стаут. Низкие столики и кабинки с потертыми красными кожаными сиденьями заполняют зал. Открытые кирпичные стены увешаны рамками с фотографиями и пожелтевшими вырезками из газет — зернистые кадры парадов, праздников урожая и даже фото моего прадеда, закладывающего первый участок с деревьями. Воздух пахнет хмелем, жарящимся мясом и сосновыми ветвями, развешанными на балках над головой.

— До того, как твой отец встретил твою мать, мы с ним каждую пятницу встречались здесь, — задумчиво говорит Гарри, его голос тих от воспоминаний. Он скользит взглядом по пабу, будто призраки прошлого все еще здесь, смеются в кабинках, чокаются кружками.

— Понимаю, чем это место вас привлекало, — тихо говорю я, проводя пальцем по конденсату на стакане. — Спасибо, что уговорил меня зайти.

— Это мне следует благодарить тебя. — Он выдыхает, откидываясь на спинку стула, трость прислонена к нему. — Становится чертовски одиноко, если не с кем разделить эту жизнь.