— Ты орк, — прошипела она ему. — И ты не глуп, и обычаи твои не глупы, и культура твоя — твоя, и ты — это ты. И ты восхитительный коварный негодяй, и я люблю тебя, я уже сказала, что буду твоей питомицей, и твоей парой, и матерью твоего ребёнка — так что конечно я хочу носить такой прекрасный дар, ради всех богов, Джон!
Она почти кричала на него и уже поистине была на грани слёз — пока всё вдруг не оборвалось разом, не застыло, потому что руки Джона тесно сомкнулись у неё на горле.
Он всё ещё рычал, и блистающая крага была надета ему на руку, освободив обе руки для этого. Чтобы так полно охватить шею Розы — с такой целеустремлённостью, такой сдержанной силой, такой нежностью.
Роза застыла на месте, не двигаясь, не думая, и Джон коротко кивнул в одобрении, его рычание рокотало ниже, почти переходя в мурлыканье.
— Gott, — выдохнул он. — Тогда ты разденешься для своего лорда, питомица.
Жар вспыхнул под кожей Розы, полоснул по животу, по паху, по сердцу — и она молча потянулась позади себя к ряду пуговиц на платье. Они были маленькими и многочисленными, шли длинной вереницей вниз по спине, и дрожащие пальцы Розы неуклюже возились с ними, взгляд её был прикован к смертельному голоду, проносящемуся по нетерпеливым, властным глазам её пары.
— Глупая женщина, — презрительно бросил он, когда его рука опустилась с её шеи к ключице, — и быстрым, яростным рывком разорвал платье Розы. Разодрав его прямо посередине, прорезав швы, отделку и кружево с захватывающей дух силой. Пока платье не упало с тела Розы на пол, оставив её стоять там голой, полностью обнажённой, перед жадными, глазеющими очами её лорда.
И он смотрел — тяжёлые веки, взгляд скользит вверх и вниз, язык выскальзывает и проводит по губам. Взгляд задерживается вдруг на лёгкой новой округлости её талии, на безошибочной новой полноте её покалывающих грудей.
Стон Джона был сырым, утробным, и рывком он уже здесь, вплотную к ней. Руки бродят по её коже, почти целиком охватывают ладонями живот, а потом изгибаются вокруг грудей с мягким, изумляющим благоговением.
— Моя прекрасная маленькая роза наконец расцвела для меня, — выдохнул он. — Ты так хороша, и так сладка, и так храбра, моя умная Роза-Ка.
Он даёт ей своё имя, дико шептали мысли Розы, вместе со своей клятвой и своей похвалой, — но она отогнала поднимающийся гром в сердце, покорно ждала, держалась неподвижно, впившись глазами в его резкое, прекрасное, невозможно нежное лицо.
Его руки слегка дрожали, когда взяли крагу и мягко поднесли к горлу Розы. Приложили её прохладный, лёгкий вес к её беззащитной коже, к рокочущему биению её пульса.
Его глаза ни разу не оторвались от её глаз — может быть, искали колебания или страха, — но их не было. Только внезапная, ликующая жажда, пока крага скользила ближе, медленно, осторожно, надёжно — пока у неё на затылке не раздался глубокий, окончательный щелчок.
Руки Джона отстранились, теперь заметно дрожа, и на их месте Роза ощутила прохладный, лёгкий поцелуй краги. Не тесный, не болезненный, нисколько не сковывающий — но определённо на месте. Говорящий о Джоне, шепчущий имя Джона, мягко проводящий клятву Джона по её коже.
Глаза Джона были прикованы к этому зрелищу, ставшие чернее и голоднее, чем Роза когда-либо видела, и она подняла дрожащий палец, провела по прохладному металлу, ощущая его нежный вес, но и силу. То, как — палец её прошёлся вверх, вокруг, за шею — не было и вправду никакого шва, который она могла бы нащупать, никакого лёгкого выхода.
Но это не было проклятием. Не было ловушкой. Не было как лорд Каспар с его кружевными платьями и пустыми обещаниями. Это было отражением того, что уже было, — пути, который Роза уже выбрала.
Она встретилась со своей правдой. Она хотела Джона, и хотела эту жизнь. Она хотела принять свою радость, свои желания, свой выбор — без стыда, без сожалений.
Знание меняет всё.
Джон всё ещё смотрел на неё — так голодно, что Роза почти чувствовала этот голод на вкус, — его глаза скользили вверх и вниз по её обнажённому телу. Сам он был огромный и напряжённый, руки сжаты в кулаки, а брюки чудовищно вздыблены, подрагивают, и на них быстро расползается влажное пятно.
— Что скажете, милорд? — наконец выговорила Роза так легко, как только могла, одной рукой всё ещё дрожаще поглаживая прохладный круг своей краги, другой прижимаясь к мягкой округлости голого живота. — Как я выгляжу?
Его рычание было гортанным, беспомощным, глаза затрепетали, щёки и уши залились краской.
— Глупая питомица, — прохрипел он. — Ты выглядишь так, будто тебе нужна хорошенькая маленькая цепочка к твоей хорошенькой новой краге. И ночь хорошего жёсткого траха на члене твоей связанной пары и лорда.
Голод был приливной волной, вздымающейся, шаткой катастрофой, сдерживаемой лишь силой той клятвы на горле Розы, её правдой, целующей ей кожу. Она была его. Он был её. Она была дома. В безопасности.
— Не могу не согласиться, милорд, — прошептала она. — Так что прошу, отведи меня в свои покои наслаждений и возьми меня.