— Ach, — сказал Джон и пожал плечи. — Ты отказалась от собственной библиотеки ради моей выгоды, и ты знаешь лучше всех в этой горе, как лучше всего заботиться о такой. Только справедливо, чтобы теперь у тебя была моя.
Чтобы у неё была его. Этот орк отдавал ей библиотеку — хладнокровно, легко, словно это было ничто. Но вглядываясь в него, ища ту настороженную, опасливую отстранённость на его лице, Роза знала, что это значило нечто. Это имело значение. Это был монументальный дар, это было то, что Джон передавал ей, возможно, своё величайшее сокровище. Показывая свою правду через свои поступки, как он всегда делал с первого дня их встречи.
Роза бросилась к нему, руки её обхватили его талию, лицо вжалось в его тёплую грудь.
— Спасибо, Джон, — прошептала она. — Никто никогда не дарил мне ничего такого прекрасного.
Руки Джона сомкнулись вокруг неё, сжав так крепко, что у неё перехватило дыхание.
— Глупая питомица, — пробормотал он, хотя слова были густыми от чувства. — Ты не будешь так благодарна, когда поистине увидишь всю ту работу, к которой это тебя привяжет. Не только это, но и твоё преподавание, и твои занятия аэлакеш, и твоё писательство. И всё это в то время, как твоё крошечное тело ещё и растит моего ребенка-орка. А из-за всего этого — его голос затвердел, — ты навсегда лишишься своей мечты учиться в этом университете.
Но тепло было таким ярким, что Розе казалось, будто она вот-вот лопнет от него, и она отстранилась, встречая его взгляд, обе руки широко легли на его грудь.
— Мне не нужно быть в университете, чтобы учиться, — прошептала она. — Я хочу быть здесь, Джон-Ка, учиться с тобой. А также — она дёрнула ему ухмылку, — служить тебе, как твоя верная питомица.
Что-то запнулось, сдвинулось в этих глазах, и он молча сжал руку Розы в своей и повёл её по коридору. К его комнате, поняла Роза, и когда они оказались внутри, он снова повернулся к ней лицом, глаза его были странно непроницаемы в мерцающем свете.
— У меня для тебя ещё один дар, — сказал он очень тихо. — Если ты пожелаешь его принять.
Роза почувствовала, как её брови поднимаются, но она кивнула, ждала — и из-под стопки одежды на ближней полке Джон что-то вытащил. Что-то гладкое, яркое, блистающее золотом и серебром.
Это было — ожерелье. Или, точнее, крага. Одна из тех, что из кузницы Ка-эш, вроде тех, что Роза видела в покоях наслаждений. Но куда меньше и тоньше тех, сделанная из тонких осколков золота и серебра, сколоченных вместе. И когда Роза, моргая, наклонилась ближе, впитывая всю его совершенную прелесть, она поняла, что внутри на нём также выгравированы письмена — весь прекрасный, текучий аэлакеш.
— Ты можешь прочесть мне это? — прошептала она, нежно проводя по нему пальцем. Чувствуя детальность гравировки, немыслимую, нереальную красоту металлической работы, созданной с изумительной заботой и мастерством. Дар. Для неё?!
— На нём написано: «Я принадлежу Джону из клана Ка-эш», — сказал Джон очень тихо. — «Он клянётся оберегать меня, кормить и наполнять, пока будет в силах».
Ох. Широко распахнутые глаза Розы метнулись к лицу Джона, ища те проклятые пустые, далёкие глаза — и всё же каким-то образом читая их так же легко, как если бы они были написаны на странице.
Это была его клятва. Это было его обещание. Это было признание Джона без слов в том, что он заказал это для неё, именно для неё, а разве Гэри не говорил, что на одну такую уходят дни —
Горло Розы сжалось, и пальцы её прошлись по той самой говорящей строке — и та вдруг завопила ей в лицо голой, жестокой правдой. Ég tilheyri John. Я принадлежу Джону.
— Как только я застегну это у тебя на шее, — хрипло сказал Джон, — оно больше не расстегнётся. Придётся его ломать или плавить.
Роза всё моргала — сначала от силы этих слов, а потом от его лица. Такого пустого, такого настороженного, такого… испуганного.
— Это глупый обычай орков, я понимаю, — заговорил он очень быстро, резко опустив крагу к боку. — Ну, то есть обычай Ка-эш. Глупое желание заявить на кого-то полные права и выставить это напоказ перед родичами. Это ничего не значит, я понимаю, — когда можно так легко пометить запахом и зубами, и, может быть, я отложу это, пока…
Он врал, поняла Роза, — и внезапная нежность, такая горячая, что, казалось, растопила ей внутренности, толкнула её вперёд. А Джон уже отворачивался, уже прятал это обратно на полку. И после мгновения ошеломлённого молчания Роза всем телом бросилась к той руке, к той краге, пока та не исчезла навсегда —
— Стой! — выдохнула она, руки её заскребли, ногти действительно оставили борозды на его коже. — Не смей убирать это, милорд. Это моё!
Она тяжело дышала, всё тело покалывало, и Джон против неё застыл, впившись глазами в её лицо, раздувая ноздри, обнажив зубы. Низкое рычание жгло ему горло, и отчаянный, упоительный страх был таким живым, таким сильным, что камень шатался у Розы под ногами.