У Арии много хороших качеств, но умение вовремя включать мозги к ним явно не относится, потому что она вызывающе вскидывает подбородок.
— Я сказала, что этот талант тебе наверняка достался от мамочки. Мы все знаем, почему тот псих ее убил, Рокси. Если бы она не раздвигала ноги направо и налево...
Прежде чем она успевает закончить, моя ладонь с размаху опускается на ее щеку. Глаза жгут слезы, меня всю трясет, каждая клеточка тела вибрирует от ярости, разочарования и желания выдрать волосы прямо из ее головы.
Ни единого слова о моей матери. О единственном человеке, который любил меня безусловно.
Ее щека мгновенно краснеет, а глаза наполняются слезами.
— Как ты смеешь? — Я понимаю, что уже кричу. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ МНЕ ТАКОЕ В ЭТОМ ДОМЕ? В ДОМЕ, ГДЕ Я В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛА ЕЕ МЕРТВЫЕ ГЛАЗА? КАКОЕ ТЫ ИМЕЕШЬ ПРАВО ТАК ГОВОРИТЬ О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРОГО ТЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЛА, КОТОРОГО ХЛАДНОКРОВНО УБИЛИ В СОБСТВЕННОМ ДОМЕ?
Дэмиен, Зион, Иветт и мой отец вбегают на кухню, вероятно, услышав мои крики, но Ария успевает заговорить первой.
— Она меня ударила, — шепчет она им.
Дэмиен внимательно осматривает меня с головы до ног, и я слабо ему улыбаюсь. Со мной все в порядке. По крайней мере, физически. Но внутри бушует цунами, которому необходимо вырваться наружу.
Его взгляд сужается, когда он замечает мои слезы и дрожащую руку, и я понимаю, что сейчас все его тело словно окаменело.
— Не знаю, что на нее нашло. Я просто высказала свое наблюдение, — пытается объяснить Ария, и отец заключает ее в объятия.
Я качаю головой, чувствуя, как новая волна ярости разливается по венам. Ну конечно, он верит ей.
— Она оскорбила мою мать, — шепчу я, дрожа всем телом.
— Это не повод вести себя как дикарка! — кричит Иветт, осматривая щеку Арии.
— Уходи, — раздается голос мужчины, который в тысячный раз разбивает мне сердце.
От его тона по моему телу пробегает дрожь. Дэмиен тут же заслоняет меня собой, но я хватаю его за руку. Не хочу видеть, что станет со стенами этого дома, если его клинок коснется кого-нибудь из присутствующих.
Держа Дэмиена за руку, я смотрю на мужчину, которого всегда хотела считать своим отцом, но который оказался всего лишь чужим человеком, обеспечивавшим меня едой.
— Двадцать три раза я ждала, что ты придешь на мои танцевальные соревнования. Двадцать три раза я придумывала тебе оправдания, потому что отказывалась признавать правду. Ты знаешь, что ни разу не сказал мне, что любишь меня? — спрашиваю я со слезами на глазах. — Ни единого раза. Арии ты говорил это постоянно. Я даже перестала считать, сколько раз эти три слова слетали с твоих губ, обращенные к ней, потому что больше не могла выносить эту боль в груди. Каждый раз я ждала, что ты скажешь их и мне, но ты просто избегал меня. Словно один мой вид вызывал у тебя отвращение.
— Рокси, — начинает он, но я поднимаю руку, и он замолкает.
— Нет. У тебя было двадцать семь лет, чтобы высказаться. Теперь ты будешь слушать меня. Я знаю, что ты каким-то образом винишь меня в ее смерти, и поверь, я отдала бы все на свете, чтобы вернуться в ту ночь и не оставаться в том шкафу.
Рука Дэмиена напрягается на моем предплечье, я чувствую, как он буквально вибрирует рядом со мной, но теперь уже не могу остановиться.
— Все на свете. Потому что в ту ночь, пусть не физически, но для тебя умерла и я. Ты создал новую семью, но забыл включить в нее меня. Знаешь, ради тебя я перестала носить вещи с блестками. Мне казалось, что именно из-за них ты не хочешь проводить со мной время. Потом я перестала заплетать косички, потому что думала, что, возможно, именно поэтому ты не желаешь на меня смотреть. Я начала по десять раз обдумывать каждое слово, прежде чем обратиться к тебе, надеясь, что тогда ты хотя бы спросишь, как прошел мой день.
Я чувствую, как слезы катятся по щекам, но продолжаю.
— Я позволяла этой женщине дергать меня, таскать за волосы, давать пощечины и не жаловалась, потому что именно ее ты выбрал себе в жены. Я думала, что, если приму ее такой, какая она есть, ты тоже примешь меня. Даже сейчас я не могу есть суп с брокколи и чеддером, потому что, когда мне было семь, она заставила меня съесть две тарелки только за то, что я сказала, будто у него странный цвет. В ту ночь меня трижды вырвало. После первых нескольких ложек я умоляла тебя разрешить мне уйти в свою комнату, но ты отказал. Сказал, что я должна научиться ценить еду, которую мне ставят на стол.
Грудь сдавливает так сильно, что становится трудно дышать.
— Какой родитель способен смотреть, как его собственный ребенок зеленеет от тошноты, и продолжать спокойно есть? Какой родитель не пойдет проверить ребенка, услышав, как того выворачивает в ванной? Что ты вообще за отец?
Последний вопрос срывается с моих губ едва слышным шепотом, и я чувствую соленый вкус слез, стекающих по губам.