Я поднимаюсь на носочки и целую его в щеку, пока он стоит неподвижно. Его рука чуть крепче сжимает мою талию, а я не убираю губ от его щеки и целую снова и снова.
— Содрать кожу — слишком мягкое наказание по сравнению с тем, что я с ними сделаю, — тихо произносит он, и я улыбаюсь, прижимаясь губами к его коже.
Убедившись, что его взгляд стал яснее, я отстраняюсь.
— И смотри, чтобы платья не помялись, Дэмиен, — бросаю я, выходя из комнаты.
Внизу лестницы меня ждет Василий с мрачным выражением лица.
— У него был приступ, — просто говорит он.
Я лишь киваю и жестом предлагаю ему пройти со мной на кухню.
— Они начались еще в детстве? — спрашиваю я, ставя воду кипятиться.
— Он рассказывал тебе что-нибудь о наказаниях своей матери?
Я слегка качаю головой и очень хочу, чтобы это не задевало меня настолько сильно. Мне больно оттого, что он знает каждый темный уголок моей души, а я только начинаю открывать для себя глубину его страданий.
Словно он уже успел изучить полную карту моих душевных травм, тогда как я все еще на ощупь пробираюсь по лабиринту его прошлого, обнаруживая все новые и новые запертые двери. И хотя я понимаю, что у каждого из нас свои демоны, меня гложет мысль о том, что ему удалось заглянуть в меня так глубоко, а я лишь начинаю осознавать, насколько сложны его раны.
— Скорее всего, он и не расскажет. Думаю, в глубине души ему хочется верить, что он сумел оставить все это позади.
Василий глубоко вдыхает, а я хватаюсь за столешницу, ожидая, пока он подберет слова.
— Иногда наказания были физическими. Порезы, тонкие лезвия, воткнутые в мышцы ровно настолько глубоко, чтобы причинять постоянную боль, но при этом сохранять способность двигаться и действовать. Иногда наказания были психологическими. Ты знала, что она показывала ему видеозапись изнасилования Берны, его сестры?
На его губах появляется горькая улыбка, а я чувствую, как глаза наполняются слезами. Я представляю маленького мальчика с каштановыми волосами, ямочками на щеках и глазами цвета кофе, которого заставляют смотреть, как над его сестрой издеваются. И мне до боли хочется вернуться в тот момент, обнять его и заверить, что все будет хорошо.
— Иногда она совмещала оба вида наказаний. Больше всего ей нравилось сдирать кожу и срезать плоть с разных людей, которые чем-то ей не угодили, а затем прикреплять их к его телу. Рокси, ты знаешь, как пахнет человеческая плоть при температуре сто четыре градуса? Знаешь, какая она на ощупь? Как становится липкой из-за межтканевой жидкости? Ей всегда казалось ироничным, что Дэмиен, который сам сдирал кожу с ее врагов, испытывал такое отвращение. И она пользовалась этим днями, месяцами, годами.
Желудок сводит от тошноты, но я заставляю себя продолжать слушать. Чтобы понять Дэмиена. Чтобы суметь ему помочь. Чтобы накопить достаточно ярости для уничтожения женщины, которая все это с ним сделала, когда наконец окажусь с ней лицом к лицу.
— Эти приступы начали появляться, когда слишком много подобных наказаний приходилось на короткий промежуток времени. Потому что ему запрещали двигаться. Запрещали даже ходить в туалет. Иначе Берна или я получали новые наказания.
— Спасибо, что рассказал мне, Василий.
— Ты не убежала отсюда с криками, — говорит он с улыбкой.
Нет, я не убежала. И что еще хуже, ни на секунду даже не подумала о побеге. Все, чего мне хотелось, — прикоснуться к своему мужу и убедиться, что с ним все в порядке.
— Похоже, безумие в этом доме заразно, — отвечаю я с робкой улыбкой.
— Как и любовь, — отвечает он и выходит из кухни.
Глава 42
Дэмиен
Марко пригласил нас на свой день рождения, поэтому сейчас я стою в спальне и натягиваю на себя самый неудобный костюм за всю историю существования костюмов. Чем, черт возьми, мужчинам не угодили джинсы и футболки? Почему они считают необходимым душить себя этими чудовищными тряпками?
Впрочем, я прекрасно знаю, ради чего это делаю. Потому что в зеркале вижу, как она изучает меня с головы до ног, буквально завороженная тем, как я выгляжу в этом костюме.
Может, стоит надевать его почаще? Хотя бы ради того, чтобы видеть, как она смотрит на меня вот так, с расширенными зрачками.
Но я понимаю, что и сам делаю то же самое. Не могу отвести от нее глаз. На ней красное платье с открытой спиной, черные туфли на шпильках, а волосы идеально выпрямлены. Губы накрашены насыщенной темно-красной помадой, и мне до безумия хочется узнать, какие они на вкус, но нет.
После того случая, после того как из-за меня на ее руке появилась царапина, я лишил себя этой порции счастья.
В зеркале я наблюдаю, как она приближается ко мне, держа в руках ожерелье.
— Можешь мне помочь, пожалуйста? — спрашивает она, и мне приходится прочистить горло.