Я забираю украшение из ее пальцев и обвожу им ее шею. Когда мне наконец удается застегнуть замочек, я замечаю, что она хмурится, разглядывая свое отражение.
— Что не так?
Она встречается со мной взглядом в зеркале.
— У меня слишком большая голова для таких прямых волос, и серьги совсем не подходят. Мне нужно что-нибудь подлиннее, чтобы зрительно вытянуть...
Я разворачиваю ее к себе, прежде чем она успевает закончить, потому что еще одного такого приступа самокритики я сейчас не вынесу.
— У тебя идеальная голова. — Я целую ее в макушку. — У тебя идеальный нос. — Целую кончик ее носа. — У тебя идеальные щечки. — Целую обе щеки и не могу сдержать довольного звука, который вырывается у меня, когда губы касаются ее кожи.
— А мой рот? — тихо спрашивает она, затаив дыхание.
— Он больше чем идеален, — отвечаю я.
Она хмуро смотрит на меня.
— Тогда почему ты не хочешь его целовать?
Эта женщина сведет меня в могилу.
— Потому что я не заслуживаю того, чтобы целовать его, солнышко.
Мой взгляд опускается на ее руку, где царапина уже почти не видна. Но для меня она словно отмечена мигающим маячком, настолько сильно бросается в глаза.
— Из-за царапины, которую я сама себе оставила, — говорит она, и я вижу, как в ее глазах вспыхивает огонь.
Не думаю, что она понимает, чего мне стоили эти дни без прикосновений к ней, хотя каждое утро я просыпаюсь, прижавшись к ее телу. Когда я бодрствую, то могу контролировать свои мысли и порывы, но, судя по всему, во сне мое тело невольно тянется к ней.
— Я заслуживаю этого наказания, — тихо говорю я, с трудом сглатывая.
— Только ты наказываешь не одного себя, Дэмиен.
То, как мой собственный разум предал меня в тот момент, ужасает до глубины души, потому что я знаю: я мог причинить ей боль. От одной этой мысли моя душа разрывается на части.
И сколько бы раз она ни повторяла обратное, как бы сильно я ни пытался убедить себя, что никогда бы этого не сделал, где-то внутри все равно остается темная тень. Эта проклятая вероятность того, что однажды я не сумею выбраться из того состояния багровой ярости, когда единственное, чего мне хочется, — дать волю бешенству, пожирающему меня изнутри.
Она делает шаг вперед и прижимается ко мне, обхватывая мое лицо ладонями. Заметив, что она смотрит на мои губы, я наклоняюсь, пока между нашими ртами не остается всего миллиметр.
— Скажи, что ты скучала по моим поцелуям, — шепчу я, прекрасно понимая, что сейчас похож на влюбленного щенка.
— Я по тебе скучала, идиот. — Улыбаясь, она сама преодолевает оставшееся между нами расстояние.
В этом поцелуе я ощущаю всю накопившуюся за эти дни тоску и неудовлетворенность. Не в силах сдержаться, я подхватываю ее на руки, словно невесту, которую жених переносит через порог.
Роксана начинает смеяться у меня на руках, а я смотрю на нее — такую беззаботную, такую расслабленную, такую счастливую. Такую мою.
Ее глаза полны тепла и нежности, и от осознания этого сердце в моей груди начинает биться вдвое быстрее.
Не дожидаясь ничего, она снова прижимается губами к моим, и на этот раз я решаю заново исследовать ее рот. Покусываю поочередно каждую губу, вырывая из нее стоны, когда мой язык соприкасается с ее языком. Но эрекция напоминает мне, что у нас недостаточно времени, чтобы заставить ее выкрикивать мое имя.
— Ты меня убиваешь, — говорю я, когда мне все-таки приходится опустить ее на пол.
— Не моя вина, что ты рассказал мне о том завещании. — Она смеется, и я рад видеть, что она забыла всю чушь, которой те гадюки забили ей голову.
Потому что она самая совершенная женщина из всех, что когда-либо ходили по этой земле.
Мы в доме Марко всего двадцать минут, а я уже вспомнил, почему ненавижу подобные мероприятия. Потому что на них приходят люди. Много людей. Очень много людей, которых мне хотелось бы использовать в качестве подопытных для испытания моего нового набора ножей, но, по всей видимости, это испортило бы атмосферу.
Каждый мужчина в этом доме, у которого еще способен вставать член, уже успел пялиться на ее спину, оценить, как это платье делает ее задницу еще более округлой, и обратить внимание на грудь, которую, как я прекрасно знаю, не поддерживает никакой бюстгальтер.
Ее пальцы сжимают мое предплечье, когда она шепчет:
— Знаешь, если ты продолжишь испепелять взглядом каждого мужчину, который подходит к нам ближе чем на пять метров, у меня такое чувство, что никто не оставит Марко подарков.
— И отлично, — нервно бормочу я, заметив, как какой-то низенький лысый мужик пялится на ее волосы. — Я сейчас вернусь, — говорю ей, мысленно подсчитывая, сколько секунд мне понадобится, чтобы вонзить лезвие ему в радужку глаза.
Потому что я уверен: он уже навсегда запечатлел в своей памяти образ ее волос, струящихся по обнаженной спине. А может, мне просто сразу вырезать ему зрительные нервы...