— Если я сейчас не остановлюсь, Роксана, то через несколько секунд ты окажешься у меня на руках, а я понесу тебя по лестнице к этой чертовой кровати. Я больше не могу себя контролировать, когда ты так близко. Когда каждый день мне приходится подавлять каждый инстинкт, который умоляет меня придвинуться к тебе еще ближе. Потому что именно этого я хочу. Поглотить тебя целиком. Чтобы на твоем теле не осталось ни одной поры, которая не знала бы, как говорить с каждой порой моего тела. Чтобы ты больше не понимала, где заканчиваешься ты и начинаюсь я. И это сводит меня с ума. Меня убивает необходимость держаться на расстоянии, чтобы не принуждать тебя ни к чему. Я помню, что сказал, когда предложил тебе эту договоренность, но будь я проклят, если мне не хочется забрать обратно обещание не переступать установленных границ. Ради тебя я переступил бы их все до единой. И знаю, что ни о чем бы не пожалел.
Я смотрю, как он тяжело дышит, глядя на меня с таким мучительным желанием, что у меня сжимается грудь.
— Даже не думай нести меня по лестнице в спальню, — предупреждаю я, и он на мгновение замирает. — Я, в отличие от тебя, помню, что у тебя рана на животе. И клянусь, Дэмиен, если увижу на этой повязке еще хоть одну каплю крови, то собственными руками сделаю себя вдовой, потому что лично тебя придушу.
Он прищуривается, глядя на меня, поэтому мне не остается ничего другого, кроме как продолжить.
— Я сама поднимусь по этой лестнице, а ты пойдешь следом. Потому что ты обещал мне брачную ночь и до сих пор мне ее должен. Думаешь, мне легко каждое утро просыпаться рядом с тобой? Твое тело раскалено практически до четырехсот градусов, и все, чего мне хочется, — раствориться в нем. Не говоря уже о том, что от тебя постоянно пахнет мускусом и кожей. Судя по тому, с какой одержимостью я не могу перестать вдыхать твой запах, мой мозг жаждет его каждую секунду. Спроси, каким гелем для душа я пользовалась сегодня утром. Хотя нет, не спрашивай. Я сама скажу. Твоим. Потому что знала, что утром ты уйдешь, и хотела хотя бы несколько часов ощущать тебя рядом. Я не знаю, как это делается — доверять, выкладывать свое сердце на блюде, становиться настолько уязвимой, — но хочу попробовать... ради тебя.
Я выпускаю воздух, который все это время задерживала в груди.
— Ради меня, — тихо повторяет он, и в его глазах вспыхивает что-то новое, сильное, обжигающее.
— Ради тебя, — шепчу я.
Это все, что я успеваю произнести, прежде чем мой будущий покойный муж, потому что я его точно убью, подхватывает меня на руки и несет вверх по лестнице.
— ДЭМИЕН! У ТЕБЯ РАНА ТОЛЬКО-Только ЗАТЯНУЛАСЬ! — кричу я, уверенная, что нас слышит весь дом.
В ответ он смеется.
Этот смех ощущается словно бархатные объятия, и у меня в животе снова порхают те самые странные бабочки.
— Если думаешь, что я дам тебе время сбежать или передумать, то ошибаешься, детка. И мне не терпится узнать, какая на вкус твоя кожа после того, как ты помылась моим гелем для душа.
Почему у меня так горят щеки? И зачем я вообще ему в этом призналась?
Потому что хотела, чтобы он знал: его одержимость мной заразительна.
Добравшись до спальни, он закрывает дверь ногой и осторожно опускает меня на матрас, словно боится, что я разобьюсь, если отпустит слишком резко.
И вот тут я начинаю нервничать. Не размазалась ли тушь за весь этот день? Почему, черт возьми, я не проверила, не потрескалась ли помада?
— Ты совершенна, — шепчет он, наклоняясь ко мне.
Но это не так. Внутри меня есть что-то уродливое, что постоянно разъедает мои мысли. Что-то, зародившееся в ту ночь. Что росло и крепло благодаря крохам внимания, которые Иветт каждый день бросала мне, словно подачки. Благодаря равнодушию отца. Благодаря тому, что я никогда и ни для кого не была на первом месте.
Но об этом трудно помнить, когда его язык касается моего. Когда его руки скользят под мою футболку и ложатся на талию.
На мгновение он прерывает поцелуй, и я уже собираюсь возмутиться, но он стягивает через голову футболку и отбрасывает ее в сторону. А его глаза... Боже. Они словно два языка пламени, и внезапно в комнате становится невыносимо жарко.
Я тянусь к собственной футболке, но, разумеется, он не позволяет мне снять ее самостоятельно.
В следующую секунду мой бюстгальтер и брюки оказываются рядом с его футболкой.
Теперь моя очередь раздевать его, поэтому я тянусь к ширинке его джинсов и оказываюсь как раз на уровне повязки, которая, слава богу, остается чистой.
Не знаю, что именно толкает меня на это, но я наклоняюсь и целую повязку, услышав, как он резко втягивает воздух.
— Как бы мне хотелось заставить его кричать вечно. Хотелось бы сделать так, чтобы даже на последнем вздохе он чувствовал, как тысяча лезвий режет его тело, а тысяча языков пламени сжигает его плоть, — бормочу я, не отрывая взгляда от повязки.
Одна из его рук погружается в мои волосы. Осторожно собрав их в кулак, он заставляет меня поднять на него глаза.
— Ты не станешь пачкать руки ради меня, солнышко.
— Это не тебе решать, — твердо отвечаю я, потому что он должен понять: если он считает себя собственником по отношению ко мне, то даже не представляет, на что способна я.
Всю свою жизнь я отчаянно нуждалась во внимании мужчин, которые были рядом со мной. И теперь, когда он подарил мне свое внимание, вряд ли Дэмиен понимает, на что я готова ради того, чтобы его сохранить. На что я способна, если кто-нибудь попытается отнять его у меня.
Его глаза снова улыбаются, и он шепчет:
— Нет, детка. Но никто не заслуживает чести увидеть твое лицо перед смертью. Никто. Ни один человек на этой земле не совершил ничего, что сделало бы его достойным такой привилегии.