Затем ее губы перемещаются к моей шее, скользят вдоль линии челюсти и опускаются туда, где бьется пульс. Я чувствую горячее дыхание на коже. И только тогда замечаю, как ее рука обвивает мою талию, проскальзывает под рубашку и тянется к поясу джинсов сзади, где у меня спрятан пистолет.
Она с легкостью вытаскивает его, и я все понимаю.
Роксана отступает, и я позволяю ей уйти. Раскрасневшиеся щеки, расширенные зрачки и припухшие от поцелуя губы делают ее сногсшибательной. Опасной. Прекрасной. Моей.
Я наблюдаю, как она поворачивается к Генри, поднимая оружие. Несмотря ни на что, ее рука остается твердой.
Его глаза расширяются.
— Рокси, нет. Пожалуйста. Я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Все, что я делал, было ради...
Роксана выпускает в стоящего перед нами мужчину всю обойму.
В замкнутом пространстве грохот выстрелов оглушает. Каждый выстрел отдается эхом, многократно отражаясь от стен. Его тело дергается от каждого попадания, кровавые пятна расползаются по груди, животу, горлу. К тому моменту, когда затвор остается в заднем положении, Генри уже мертв. Его глаза все еще открыты и смотрят в пустоту.
— Это тебе, мама, — тихо шепчет она в звенящей тишине.
Несколько мгновений она просто смотрит на тело Генри и на кровь, которая собирается под ним, растекаясь по бетону темной лужей. Ее рука не дрожит. Дыхание остается ровным. Затем она кладет пистолет на стоящий рядом стол, и раздается тихий стук.
Она поворачивается ко мне, и я вижу это. Не чувство вины. Не ужас. Лишь чистое облегчение.
— Давай уйдем отсюда, — тихо говорит она.
Я беру Роксану за руку и веду вверх по лестнице, прочь из подвала, пропитанного запахом крови и смерти. Когда мы поднимаемся наверх и вдыхаем свежий воздух первого этажа, я спрашиваю:
— Что ты ему прошептала?
Я ожидал увидеть ее потрясенной, увидеть, что содеянное оставило на ней след. Думал, она будет дрожать, побледнеет, не сможет справиться с тяжестью отнятой жизни. Но я забываю, что эта женщина всю жизнь танцевала с кровавыми тенями. Она пережила то, что сломило бы любого другого.
— Что я надеюсь, где бы он ни оказался, он будет видеть меня каждый божий день, — отвечает она спокойным, ровным голосом.
Я хмурюсь, пытаясь понять ее слова, и она продолжает:
— Я сказала, что он умрет, зная, что каждую ночь я кричу твое имя от наслаждения. Зная, что единственный мужчина, которому знаком каждый сантиметр моей кожи и каждый уголок моей души, — это ты. И что он мне отвратителен. — Ее голос становится жестче. — Мне отвратителен его голос. Его прикосновения, его одержимость, абсолютно все, что он когда-либо делал за время своего жалкого существования, вызывает у меня отвращение. Я сказала, что он был никем. И навсегда останется никем.
Неудивительно, что он обезумел.
Не дожидаясь от нее никакого знака и не спрашивая разрешения, я подхватываю ее на руки и несу в спальню, где намерен исполнить обещание, которое она дала тому ублюдку. Я позабочусь о том, чтобы каждую ночь она кричала мое имя, чтобы мои губы целовали каждую частичку ее кожи и души, а тени, которые порой крадут блеск из ее глаз, навсегда исчезли.
Потому что теперь, когда этот ублюдок мертв, когда призрак ее прошлого наконец похоронен, у нее есть все причины снова сиять.
И я потрачу остаток своей жизни на то, чтобы она никогда не переставала сиять.
Глава 60
Рокси
Главный зал Красного Мака кажется теснее обычного из-за двенадцати мужчин, собравшихся вокруг центрального стола. В воздухе висит сигарный дым, смешиваясь с дорогим одеколоном и едва уловимым металлическим привкусом напряжения.
Я кручу помолвочное кольцо на пальце. Один оборот, второй, третий. Его тяжесть помогает мне сохранять самообладание и напоминает, что я имею полное право здесь находиться. Сегодняшнее голосование должно стать простой формальностью, но сердце все равно бешено колотится, отдаваясь лихорадочным пульсом в горле.
Сзади на мой локоть ложится рука Василия, теплая и уверенная. Безмолвное напоминание о том, что я не одна в этой комнате, полной хищников.
— Дыши, — шепчет он так тихо, что слышу только я.
Я заставляю себя вдохнуть и встречаюсь взглядом с Дэмиеном, сидящим во главе стола. Сегодня он одет нарочито небрежно: черная футболка обтягивает широкую грудь, кожаная куртка распахнута, темные джинсы плотно облегают бедра. Когда он поворачивает голову, серебряное колечко в ухе ловит свет. Ему не нужно просить власти в этой комнате или требовать признания своего авторитета. Власть, черт возьми, буквально исходит от него, распространяясь вокруг, пока каждый не ощущает всю ее тяжесть.
— Господа, пора голосовать. — Его голос прорезает негромкий гул разговоров. — Кто за утверждение меня в должности главы Польского Совета, поднимите руки.
Вопреки моим ожиданиям, руки не взлетают одновременно. Они поднимаются медленно, обдуманно, и каждый мужчина делает свой выбор на глазах у всех присутствующих.
Я считаю поднятые руки. Десять. У меня сжимается грудь.