После ухода с бала мысли были слишком возбуждены, чтобы уснуть. Поэтому я не легла, а продолжила работать над наброском фигур.
Когда говорила Монти, что перед зеркалом мне нужна его помощь с поиском правильной позы, это было чистой правдой. Пусть потом все переросло в удовольствие, вид нас двоих навсегда отпечатался в памяти. И я его зарисовала.
Не тот момент, когда безвольно лежала на Монти, полулежа в его объятиях, пока он ласкал меня между ног. А более ранний: когда я только направляла его руки — одной он приподнимал мой подол, вторая лежала на плече, а голова была склонена набок, пока он смотрел на меня.
Вдохновение оказалось сильнее, чем когда-либо прежде. К концу ночи я довела до совершенства чистовой набросок на холсте и дополнила его нарисованным ранее бальным залом.
— Очень рада это слышать, — говорит Анджела. — Мне бы так хотелось увидеть! Или посмотреть любые твои иллюстрации.
Чуть не давлюсь чаем.
Меньше всего мне хочется показывать Анджеле рисунок, вдохновленный ее братом в столь откровенной позе. Не уверена, что кто-либо из нас вообще рассказывал ей, какие именно иллюстрации я создаю.
— Прости, Энджи, — приходит мне на помощь Монти, солгав. — Даф связана условиями договора. Она не может показывать эскизы обложек, над которыми работает.
Губы Анджелы складываются в недовольную гримасу.
— Какая жалость.
— Настоящая трагедия, — соглашается Монти.
Затем встречается со мной взглядом, и в его глазах появляется порочный блеск.
— Особенно учитывая, что ее последнюю незавершенную работу я хотел бы повесить у себя в спальне.
Поджимаю губы, скрывая улыбку. Вот он — тот бесстыдный кокетник, которого я знаю и люблю. От странного настроения, владевшего им той ночью, не осталось и следа.
Сердце сбивается, а мысли резко возвращаются назад и замирают.
«Знаю и... люблю».
Повторяю эти слова снова и снова. Грудь сжимается. А затем расслабляется, когда я понимаю без малейшего сомнения: это правда.
Закончив с угощением, мы собираемся вернуться в пассажирский вагон. Анджела уходит вперед, а Монти направляется в вагон для курящих. Я тем временем захожу в уборную. Выйдя из кабинки, замечаю за окном проносящийся пейзаж — размытые полосы зелени, золота и синевы. Мы уже въехали в Земной двор и скоро прибудем на вокзал Джаспера. Как бы прекрасен ни был Звездный двор — как и многие другие дворы, в которых мне доводилось побывать, — сильнее всего я всегда любила Земной. Люблю его пышные поля, вечнозеленые горы, свежесть воздуха, весенние ливни и мягкое лето.
Задерживаюсь в коридоре, опираясь руками на подоконник и любуясь видом.
— Ты все еще здесь.
От голоса Монти вздрагиваю. Не знаю, сколько простояла у окна, но, очевидно, достаточно долго, чтобы он успел вернуться из вагона для курящих. Монти проходит по коридору и останавливается рядом.
— Любуешься пейзажем?
Киваю.
— Наверное, потеряла счет времени.
— Вернемся вместе? Мы уже скоро...
Движение поезда меняется. Он замедляется на повороте, и вагон резко дергается. Я пошатываюсь, ноги теряют опору. Руки Монти обхватывают меня за талию, хотя сам он тоже не удерживает равновесия.
Нас относит в сторону, но в этот момент поезд снова выравнивается, и Монти успевает прижать нас к стене рядом с окном. Одна его рука остается у меня на пояснице, другая цепляется за подоконник. Моя спина прижата к стене, а его тело — вплотную к моему. Несколько секунд требуется, чтобы прийти в себя. А затем я замечаю, где находятся мои руки.
Одна лежит на груди Монти, растопыренные пальцы ощущают бешеный стук сердца под расстегнутым жилетом. Другая сжимает распахнутый ворот рубашки. Никто из нас не двигается. И снова между нашими губами остается лишь дюйм.
Дыхание смешивается, взгляды сплетаются, и ни один не решается отвернуться. Сердце Монти ускоряется, колотясь под моей ладонью.
Как легко было бы поднять подбородок и завладеть его губами.
Почему я должна ждать, пока это сделает он? Почему именно Монти должен первым определить, кто мы друг другу и кем можем стать? Отрицать происходящее уже бессмысленно. Да, я сказала, что наше сексуальное удовольствие не обязано что-то значить, и это правда. Не обязано. Но еще до того мгновения Монти уже начал значить для меня очень многое. Просто теперь я начинаю понимать, какое слово соответствует этим чувствам. Этому желанию.
Втягиваю воздух, собираясь с духом, чтобы прижаться ртом к его губам...
И тут сердце поражает сомнение.
Прошлой ночью он мог меня поцеловать. Но не сделал этого. Почему? Я знаю, что Монти меня хочет. Во время предварительных ласк доказательство упиралось мне в задницу.
И все же...
Он не последовал за желанием.
Может, потому что не хотел? В гостиничном номере мы могли сделать гораздо больше. Я предложила, но он отказался. Тогда это не показалось мне отвержением, но что, если именно им и было? Что, если сейчас я сделаю первый шаг, а он снова меня отвергнет?