— Всё, что касается тебя, волнует меня, Эбигейл. Каждая мысль, которая приходит тебе в голову. Каждый твой вздох. Каждый оргазм, который ты испытываешь. Каждая тень, которая пожирает твоё сердце и душу. Я убью любого мужчину, который посмеет взглянуть на тебя. Я буду медленно пытать и зарежу каждого придурка, который прикоснётся к тебе. Включая этого засранца, даже если ты его бросила. Потому что он совершил ошибку, забрав то, что принадлежит мне.
Мой хриплый голос вырывает у Эбигейл всхлип, затем выражение её лица меняется со страха на раздражение.
— Деон, прекрати это. Мы даже не знали друг друга, когда я встретила Итана. Я не объект, которым ты можешь обладать и играть с ним, как тебе заблагорассудится. Я человек со своими собственными чувствами и разумом.
Моя бестия яростно упирается руками мне в грудь, умоляя освободить её, а мой член пульсирует, требуя трахнуть её так сильно, что я бы навсегда стёрла все воспоминания о любом другом мужчине.
— Ты всегда принадлежала мне. Это написано в твоей извращённой крови и душе, Эбигейл. На самом деле, я найду любого ублюдка, с которым у тебя когда-либо были отношения, и убью их всех, одного за другим, отправив тебе их члены в качестве сувенира, — шиплю я, наклоняясь в опасной близости к её лицу.
Её глаза расширяются, когда она вздрагивает от моего грубого тона. Она знает, что это обещание. Ни один другой мужчина никогда не прикоснётся к ней, если только он не захочет попробовать на вкус мой нож и посмотреть смерти в лицо.
— Ты не можешь ходить и убивать людей, Деон. Ты не можешь убить Итана. — Она сердито смотрит на меня.
— Если я услышу, как ты повторяешь имя этого мудака, я буду пытать его у тебя на глазах, перережу ему горло и трахну тебя так сильно, что ты потеряешь сознание. Я заявлю на тебя права и оставлю отметину на его грёбаном трупе, пока ты будешь смотреть в его мёртвые глаза. — Мой голос скрывает всю мою безумную злобность и всю мою необузданную одержимость Эбигейл.
Она в смятении приоткрывает губы, снова содрогаясь. Её зрачки расширяются от страха, но в них появляется зловещий огонёк. После нескольких секунд трескучей напряжённой тишины она расправляет плечи.
— В любом случае, мы здесь сегодня не для того, чтобы говорить обо мне, Деон. Как ты себя чувствуешь после нашего последнего сеанса?
Её тон профессиональный, но вопрос вырывает внезапный смех из моей груди. Моя ярость и ревность утихают, сменяясь весельем.
— Серьёзно, Эбигейл? Ты действительно хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос, подробно объяснив тебе, что произошло между нами? Могу я напомнить тебе, что наш разговор записывается? — говорю я, когда мой смех затихает.
Её щёки багровеют, когда она понимает, что я имею в виду.
— Нет, Деон. Я имела в виду твою мать, придурок, — шипит она сквозь стиснутые зубы, едва шевеля губами, как будто хочет скрыть слова от камеры.
— О, что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Я никогда в жизни не чувствовал себя лучше, — искренне признаюсь я.
— Хорошо, расскажи мне, что заставило тебя рассказать мне об этой трудной части своего детства.
Я придвигаюсь ближе, касаясь своими губами её губ, упиваясь удивлённым вздохом, который срывается с её губ.
— Я скажу тебе, маленький кролик, но в обмен ты раздвинешь для меня ноги и позволишь поиграть с этой сладкой киской, которая умоляла меня с тех пор, как ты вошла сюда, — приказываю я ей, маскируя свои слова злой усмешкой.
Она давится собственной слюной, прищуривает глаза, чтобы сдержать шокированный кашель, но её океанские омуты похотливо искрятся. Бросив взгляд в камеру, она, запинаясь, произносит:
— Деон… нет, мы не можем. Мы не одни…
— Тогда держи блокнот на коленях и начинай записывать то, что я тебе скажу.
Моё едва сдерживаемое рычание заставляет её вздрагивать, и возбуждение от опасной ситуации проникает в мою кровь, щекоча кожу. Она сильно прикусывает нижнюю губу, затем, после секундного колебания, достаточно раздвигает ноги, откидываясь назад и наклоняя свой таз ко мне.
— Такая хорошая девочка, — бормочу я, скользя руками между её тёплыми бёдрами.
Несмотря на грёбаные наручники, мне удаётся заползти к ней под пальто. Мои пальцы достигают её обнажённой киски, и жидкое тепло разливается по моим венам, когда я провожу пальцами по её влажной щели. Сохранять контроль над желанием схватить её за шею и жестоко трахнуть становится всё труднее с каждой секундой.
— Итак, ты хотела бы знать, что я почувствовал после того, как рассказал тебе о своей матери и её смерти. Верно? — Я повторяю её предыдущий вопрос, пытаясь заставить её говорить, просто чтобы послушать, как её голос ломается от блаженства. Пока я говорю, два моих пальца погружаются в неё с рассчитанной медлительностью. Она такая влажная и тугая, что её киска сжимает меня, вызывая чистую эйфорию в моём мозгу.
— Да, верно. — Она стонет, её веки трепещут, и она дрожащими пальцами комкает лист бумаги.
Она замечательная.
— Начинай писать, Эбигейл, — приказываю я. Я хочу видеть, как она дрожит от моих прикосновений, пытается продолжать этот спектакль, но потом ломается под моей властью.