— Я тебя собью.
Было заманчиво позволить ей сделать это, просто почувствовать ее вес на себе и, возможно, усадить ее верхом на меня, но я был слишком склонен к соперничеству; и, зная Эмануэлу, она бы вечно тыкала меня носом в это, если бы выиграла.
Я протянул левую руку, чтобы схватить ее, но она оттолкнула меня.
— Прости, дорогая, но я не могу позволить тебе сбить меня с ног. — Я использовал ласковое обращение, чтобы заморочить ей голову, но, как всегда, Эмануэла не уступала.
— Почему бы и нет, плюшевый мишка? Признайся, в глубине души ты хочешь подчиниться мне, не так ли?
Мы оба тяжело дышали и были сосредоточены, когда я одарил ее своей самой широкой ухмылкой, предназначенной для того, чтобы вывести ее из себя.
— Прости, детка, но подчиняться будешь только ты. — Я продолжил свои слова, снова напав на нее, всей своей подмышкой надавив на ее ключицу и опрокинув ее назад.
— Мои ноги. — Она застонала, когда я прижал ее к себе, и это заставило меня немного отстраниться, чтобы помочь ей распутать ноги из согнутого положения. Мне следовало бы просто встать, но вместо этого я поймал ее в миссионерской позе и удовлетворенно улыбнулся ей.
— Ты подчиняешься мне? — спросил я.
— Конечно, нет. Мы боролись, а это значит, что ты никогда не сможешь говорить о мотоциклах и грязной яме.
— Но ты не победила.
— Я никогда не говорила, что должна победить.
— Это справедливо, но я все равно хочу получить свой приз за победу.
— И что это?
— Принеси свои искренние извинения за то, что вела себя как задница по отношению ко мне.
Мой живот пульсировал от того, как она пыталась столкнуть меня с себя.
— Я не задница.
— Скажи, что тебе жаль.
Темные волосы Эмануэлы выбились из-под повязки и теперь нимбом окружали ее голову. Она тяжело дышала.
— Ты тяжелый.
Я оперся на правую руку, чтобы снять с нее часть своего веса.
— Лучше?
Она не ответила на мой вопрос, но ее дыхание стало менее напряженным.
— Мне жаль, что тебе пришлось приземлиться в грязевую яму.
Я наклонил голову.
— Да? О чем ты сожалеешь?
Она прикусила губу.
— Что, тебе нечего сказать? Звучит так, будто ты обвиняешь меня в этом.
— Потому что это из-за твоего высокомерия ты оказался в грязи.
— Ха. Это забавно. Особенно учитывая, что ты уже призналась, что подшутила надо мной.
Эмануэла приподняла бедра.
— Не мог бы ты сейчас слезть?
Я закрыл глаза, испытывая сильное желание усилить трение между нашими телами.
— Я же говорил тебе не делать этого.
— Тогда слезай.
Наши взгляды встретились.
— Я выиграл, и ты, черт возьми, должна передо мной извиниться, женщина.
Она отвела взгляд.
— Ты меня дразнишь.
Если она думала, что сможет сбить меня с толку, указав на очевидное, то ошибалась.
— Не волнуйся. Просто мое тело путает борьбу с сексом. Это не имеет к тебе никакого отношения. — Мой взгляд опустился к ее губам, и я подумал, каково это — поцеловать ее.
— О, я не волнуюсь. Я ясно поняла, о чем ты, когда сказал, что предпочел бы засунуть свой член в пчелиный улей. — В этих словах был яд. — А теперь слезь с меня, или я начну кричать.
Я тут же отпустил ее и поднялся с пола.
— Это еще не конец!
ГЛАВА 8
Сосед по комнате
Хантер
Через четыре часа после матча по рестлингу мы только что поужинали, когда Эмануэла и я снова вцепились друг другу в глотки.
— Обязательно было так грубо с ней обращаться? — глаза Эмануэлы пылали негодованием.
— Я только сказал, что не хочу танцевать.
— Почему бы и нет? Почему ты не можешь подарить Энджел хотя бы один танец? Она была очень мила с тобой.
Энджел была красивой блондинкой с большими сиськами, которую я заметил в первый день в раздевалке. К сожалению, вся ее красота исчезла, как только я услышал первый яростный взрыв ее гиеноподобного гогота. Никогда еще я не слышал смеха, от которого так болели бы мои барабанные перепонки.
— Я имею право решать, когда мне танцевать и с кем, а сейчас у меня нет настроения танцевать.
Все за столом уставились на нас, и когда Эмануэла осознала внезапную тишину, она выпалила короткое «Отлично».
Я устал от ее поведения, поэтому встал и последовал за ней, пока мы не оказались почти вне пределов слышимости.
— Уходи, — бросила Эмануэла через плечо.
— Развернись. — На этот раз мой голос был твердым, а тон — не терпящим возражений. Это заставило ее остановиться и повернуться ко мне лицом.
— Я не твоя марионетка.
— И я не твоя. Не тебе указывать, с кем мне танцевать.
— Я не против, что ты ее отверг, но то, как ты это сделал, было грубо, и она расплакалась, но, думаю, ты этого не заметил.
Я придвинулся ближе.