Я достаю телефон и пролистываю фото, которые храню в скрытой папке. Изабелла на своем десятом дне рождения. Изабелла на пляже у коттеджа. Изабелла, держащая картину, которую она нарисовала в школе.
Моя дочь. Моя ответственность. Моя причина делать каждый выбор, который я сделал за последние десять лет.
Но, возможно — возможно — и Себ, и Бет правы. Возможно, держать всех на расстоянии вытянутой руки — это не защита. Возможно, это просто изолирует меня от связей, которые делают жизнь стоящей.
Я пишу Джой: Как сегодня Белла?
Ответ приходит быстро: Хорошо! Она нарисовала тебе еще одну картину. Говорит, на этот раз это дракон. Позвонишь ей позже?
Обязательно, — печатаю я в ответ.
Я собираюсь сесть, когда голова просовывается в дверь.
— Себ сказал, что ты меня отвезешь. Или я должна научиться летать? — Говорит Бет.
Я все еще стою, голова опущена к полу, улыбка озаряет мое лицо, когда я поднимаю взгляд.
Неожиданный смех вырывается из меня...
— Твоя карета ждет, миледи. — Я беру куртку со спинки стула.
— На этот раз никаких лошадиных звуков. Или галопа. Не думаю, что у моего терапевта будет время разбирать и это. — Она исчезает, направляясь к входной двери.
Впервые в своей жизни,
я позволяю себе почувствовать немного… надежды.
Глава двадцать третья
Бет
Поездка в кабинет доктора Прайс проходит в тишине, но она не неловкая. Мэттью ведет с обычной осторожной внимательностью, его загипсованная рука лежит на коленях, пока здоровая рука управляет машиной. Я смотрю, как город проплывает за окном — люди живут своей нормальной жизнью, совершенно не подозревая о том, какой у меня сейчас бардак в голове.
Дочь. У Мэттью есть дочь по имени Изабелла.
Откровение продолжает кружиться в моей голове, но не в том гневном, предательском ключе, который я чувствовала, когда впервые подслушала. Теперь, когда я знаю всю историю — о Кэтрин, о наркотиках, об убийстве, которое заставило его прятать самого важного человека в своей жизни — кусочки складываются воедино таким образом, который имеет ужасный, трагический смысл.
Он скрывал Изабеллу не потому, что стыдился или потому что не доверял мне. Он скрывал ее, потому что рассказ о ней буквально подвергает ее жизнь опасности. Потому что последняя женщина, которую он любил, была убита в наказание за его ошибки.
Мне хочется задать больше вопросов. Хочется знать, как выглядит Изабелла, что ей интересно, есть ли у нее темные глаза Мэттью или черты ее матери. Я хочу понять, каково это для него — жить разделенной жизнью — отец в Шотландии, эксперт по безопасности в Лондоне, никогда не способный полностью объединить эти две части.
Но я не настаиваю. Он дал мне достаточно сейчас, открылся способами, которые явно стоили ему усилий. Вопросы могут подождать.
— Ты в порядке? — тихо спрашивает Мэттью, нарушая тишину.
— Да. Просто думаю.
— Об Изабелле?
— Обо всем. — Я смотрю на него. — О том, как много теперь имеет смысл. Почему ты отстранился. Почему ты назвал это... меня... ошибкой.
Его челюсть сжимается. — Мне не следовало использовать это слово. Если бы я мог вернуть время назад и исправить хоть что-то одно, я бы забрал те слова — ведь из-за них ты почувствовала, будто о нашей ночи нужно жалеть. Потому что я не жалею. Ну, то есть о том, что между нами было. Я не жалею об этом.
— Теперь я это знаю. — Отвечаю я.
Это было не обо мне совсем. Это было о мужчине, настолько напуганном потерей кого-то еще, что он оттолкнул все, что казалось слишком реальным, слишком опасным, слишком вероятным, чтобы закончиться трагедией. У меня нет смелости сказать ему, что это была лучшая ночь в моей жизни.
Мы подъезжаем к викторианскому особняку, переоборудованному под офисы. Латунная табличка у двери перечисляет несколько специалистов, включая доктора Элеонору Прайс на втором этаже.
— Я подожду здесь, — говорит Мэттью, ставя машину на парковку.
— В машине?
— Там есть комната ожидания. Я буду прямо там, если я тебе понадоблюсь. — Он встречает мой взгляд. - Но это твое пространство, Бет. Твоя терапия. Я просто водитель.
Эта забота, эта четкая граница, которую он проводит между поддержкой и вторжением, успокаивает что-то в моей груди.
— Спасибо. — Мои слова мягкие и сломанные, когда я говорю их, выходя из машины.
Я выхожу, прежде чем успеваю слишком много думать, прежде чем тревога, растущая в моем животе, может убедить меня пропустить сеанс вообще. Здание элегантное, ухоженное, из тех мест, которые говорят о связях Себа и его готовности платить за лучшее.
Мэттью следует за мной внутрь и садится на стул в маленькой зоне ожидания, доставая телефон. Он выглядит совершенно непринужденно, будто сидеть в приемных терапевтов — просто еще одна часть его работы.
Возможно, так и есть. Возможно, после десяти лет сокрытия дочери и работы на Себа ничто уже не кажется необычным.