Что-то в его тоне говорит о том, что он произносил эти слова раньше, возможно, другим женщинам в похожих ситуациях. Мысль должна быть утешительной, но вместо этого она заставляет меня задуматься о тьме, которую он, должно быть, видел в своей работе, о том, с чем ему приходилось сталкиваться.
— Я хочу домой. — Отвечаю я, слова срываются шепотом.
Мысль выскальзывает из моего рта прежде, чем я успеваю остановить ее, откровенная и честная настолько, что удивляет меня. Я имею в виду не только физически — я имею в виду эмоционально, духовно, обратно в то место, где я чувствую себя в безопасности и контролирую свое пространство.
Выражение лица Мэттью смягчается при моем признании, профессиональная озабоченность сменяется чем-то более личным и нежным.
— Хорошо, я понимаю. Посиди здесь, пожалуйста, дай мне пять минут. Не покидай эту комнату, как видишь, у меня камеры повсюду, так что не пытайся улизнуть, или я буду тебя преследовать. — Сообщает мне Мэттью. Но когда последние слова слетают с его губ, я вижу его лицо. Оно напряжено, его лицевые мышцы в середине внутренней борьбы. Он сохраняет тон мягким, обнадеживающим и безопасным, когда я знаю, что он хочет оторвать голову тому придурку, который посмел прикоснуться ко мне.
Мэттью встает и направляется через комнату к двери. Когда его рука сжимает дверную ручку, я слышу, как металл скрипит от сдерживаемой ярости. Но я не вижу ни капли этого, всегда защитник. Как раз когда Мэттью собирается уйти, я слышу, как он поворачивается.
— Бет? Все будет хорошо... я обещаю, но если ты уйдешь, я не шучу, я буду тебя преследовать, так что всего один раз, пожалуйста, облегчи мне работу и послушайся, потому что, честно говоря, мне лень тебя выслеживать, я уже знаю, где ты живешь. — Добавляет он с подмигиванием. Этот ублюдок мне подмигнул... я прощу ему это один раз.
Несмотря ни на что, я не могу сдержать улыбку от этой угрозы.
— Я вижу, эта черта не исключительно у Себа, — говорю я, поднимая голову и даря ему маленькую улыбку, которая кажется более искренней, чем все, что мне удавалось выдавить за весь вечер. Я имею в виду, я была бы не я, если бы у меня не нашлось быстрого ответа... особенно после этой дурацкой ночи.
Он отвечает на мою улыбку своей собственной. В ней есть тепло, и я начинаю чувствовать себя немного более расслабленной.
— Сиди. — Команда произнесена с меньшей резкостью в этот раз, больше похожа на мягкую просьбу от того, кто беспокоится о моем благополучии.
Он берет еще одну бутылку воды из холодильника и ставит ее на стол рядом со мной с тщательной точностью.
— На случай, если ты действительно хочешь пить, то, что только что случилось, может вызвать жажду, так что, пожалуйста, пей достаточно жидкости, — затем он уходит, не сказав больше ни слова. Тишина, которую он оставляет после себя, кажется тяжелой, заряженной всеми теми вещами, которые никто из нас не говорит.
Я чувствую себя почти смущенной, нуждаясь в спасении от мужчины, в которого у меня эта нелепая подростковая влюбленность. Это унизительно и раздражающе, и совсем не похоже на независимую женщину, которой я горжусь.
Я быстро опустошаю первую бутылку воды, надеясь, что вода поможет прояснить голову и успокоить нервы. После этого я действительно чувствую себя немного более устойчивой, больше похожей на себя и меньше на какую-то девицу в беде из викторианского романа.
Чувствуя себя более стабильной, я встаю и осматриваю комнату, мое естественное любопытство берет верх над эмоциональным хаосом. Оборудование впечатляет — несколько камер, размещенных под разными углами по всему клубу, ни один угол или щель не ускользает от объективов камер, аудиооборудование, системы связи, которые, вероятно, соединяются с командами безопасности по всей собственности Себа. Это тот уровень операций, который говорит о серьезных деньгах и серьезных угрозах... Это же Себ, почему я вообще сомневаюсь?
Я смотрю на мониторы видеонаблюдения и наблюдаю за большой толпой, наслаждающейся вечером, совершенно не подозревающей о драме, которая только что развернулась у бара. Люди все еще танцуют, все еще пьют, все еще смеются, флиртуют и живут своей жизнью, не осознавая и, возможно, не заботясь о том, что кого-то только что насильно удалили из их тусовки.
Мой интерес возрастает, когда я вижу Мэттью, появляющегося из служебной двери на одном из мониторов, двигающегося с той целенаправленной походкой, которую я начинаю узнавать. Он направляется прямо к кабинке, где сидят Себ и Сафи, наклоняясь, чтобы сказать им обоим что-то с очевидной срочностью.
Я, очевидно, не слышу, что он говорит, но его язык тела говорит о том, что он прямолинеен и честен в том, что произошло. Что бы он им ни сказал, это срабатывает сразу — без дальнейших обсуждений они оба вскакивают и следуют за ним в служебный кабинет.
Ну и дерьмо, он очень ясно рассказал им о моем маленьком нервном срыве. Мысль о том, что придется столкнуться с их беспокойством и тревогой, сжимает мой желудок от смущения. Я должна быть сильной подругой, той, у которой жизнь в порядке, а не той, кого нужно спасать от пьяных придурков в ночных клубах.