Сафи появляется у нашего столика, слегка запыхавшаяся, но сияющая от счастья. Ее щеки раскраснелись от танцев, на коже блестит легкая испарина, что делает ее еще более сияющей. — Еще по кругу? — спрашивает она, хватая пустые бокалы со стола.
— То же самое, — подтверждает Себ, доставая бумажник с небрежным жестом человека, для которого деньги никогда не были проблемой.
— Бет отлично проводит время, — улыбается Сафи, оглядываясь на танцпол, где ее подруга сейчас в центре небольшой толпы. — Ей это было нужно. Она в последнее время работала до изнеможения, почти не выходила, почти ни с кем не виделась, кроме рабочих посиделок. Я волновалась за нее.
Мое внимание резко переключается на Сафи. — Что значит, почти не выходила? Ее Инстаграм... — Я ловлю себя, прежде чем закончить предложение, но Сафи, кажется, не замечает оговорки.
— Ну, она показывает то, что хочет, чтобы люди видели, — пожимает плечами Сафи, ее выражение становится более серьезным. — Большинство тех недавних фотографий — старые, которые она переопубликовала, или она просто хорошо умеет делать пару рабочих посиделок похожими на светское событие. Она была изолирована. Я думаю, она одинока, но не признается.
Слова бьют меня, как физический удар, каждое приземляется с разрушительной точностью. Все те ночи, когда я проверял ее соцсети, говоря себе, что у нее все хорошо, что она живет лучшей жизнью, пока я держал дистанцию, как ответственный взрослый. Все те фотографии, где она смеется с группами людей, выглядит сияющей и беззаботной — они были ложью. Или, по крайней мере, тщательно отобраны, чтобы скрыть правду, которую я должен был увидеть.
Она не задает вопросов о моей оговорке про упоминание соцсетей Бет, за что я благодарен. Последнее, что мне нужно, — чтобы Сафи сложила два и два из-за моего жалкого наблюдения за онлайн-присутствием ее лучшей подруги.
— Я не знал, — тихо говорю я, и это, вероятно, самое честное, что я сказал за весь вечер.
Вина тяжело лежит на моей груди, смешиваясь с половиной пива и постоянной тревогой, которая была моим постоянным спутником с тех пор, как Бет вошла в VIP-кабинку, выглядя как грех в черном платье. Я наблюдал за ней издалека, говоря себе, что так лучше, что я защищаю нас обоих от того, что могло бы закончиться плохо. Но что, если моя защита была просто еще одной формой замкнутости?
— Она хорошо это скрывает. Но сегодня, видя ее такой? — Сафи снова смотрит на танцпол, где Бет теперь танцует с группой женщин, все они смеются и движутся вместе в синхронном хаосе, который случается только тогда, когда люди искренне веселятся.
— Это та Бет, которую я знаю и люблю. Бет, которая тащит меня на уроки сальсы и караоке-вечера и заводит дружбу с незнакомцами в туалетах пабов.
Картина, которую рисует Сафи, настолько яркая, что я почти вижу ее — Бет как душу компании, ту, кто объединяет людей, кто освещает комнаты просто своим присутствием. Бет, которая с такой непринужденной теплотой предложила мне пойти в поход, будто заводить новых друзей — самое естественное дело в мире.
Как давно она чувствовала себя комфортно, будучи той версией себя? Как много ее изоляции связано с потрясениями в ее жизни — ее лучшая подруга практически переехала к опасному мужчине, постоянное течение насилия и угроз, которое следует за такими людьми, как Себ, и, как следствие, за мной?
— Я возьму напитки и вернусь, — говорит Сафи, но останавливается перед уходом. — Она хороший человек, Мэттью. Один из лучших. Она заслуживает быть счастливой.
Слова несут тяжесть, будто Сафи подозревает больше, чем показывает. Она направляется к бару, пробираясь сквозь толпу с той грациозной уверенностью, которая говорит, что она чувствует себя в такой обстановке комфортнее, чем я ожидал.
Это оставляет нас с Себом в неловком молчании. Музыка пульсирует вокруг нас, бас вибрирует сквозь пол и в мою грудь, пульсируя в костях, как второе сердцебиение. Но все, о чем я могу думать, — это Бет, которая одинока, пока я держался на расстоянии, как трус, говоря себе, что это благородно, когда на самом деле это был просто страх.
— Ты заботишься о ней, — наконец говорит Себ. Это не вопрос, и в его тоне нет осуждения. Просто наблюдение, высказанное с той безапелляционной уверенностью, которая делала его таким эффективным в бизнесе.
— Я забочусь о благополучии каждого. Это часть работы. — Но слова звучат пусто даже для меня, и я вижу по выражению лица Себа, что он не верит ни на секунду.
— Чушь! — Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, его темные глаза остры от той проницательности, которая делала его опасным в прежней жизни.
— Я работаю с тобой много лет, Мэттью. Я знаю разницу между профессиональной озабоченностью и личным интересом! Вопрос в том, что ты собираешься с этим делать?