Потом думаю о том, что Сатурна рассказала мне о морской дамбе. О голосе Карантиса, произносящем: «Я ею займусь».
Вот только как именно займётся — не знаю. То ли уведёт от опасности.
То ли прямо в неё.
— Карантис этого не делал, — говорит она.
— Наверняка мы этого не знаем.
— Нет, — соглашается она. — Но подумай о вопросах. О том, как он их задавал. Он пытался понять, что с вами случилось, а не выяснить, знаем ли мы, кто это сделал. — Она умолкает. — Если бы это сделал он, если бы он тебя убил, то спрашивал бы совсем о другом.
Она права.
Ещё немного стоим на площадке. На лестнице под нами тихо.
— Мы всё ещё не знаем, чего ему от тебя нужно, — говорю я.
— Нет, — отвечает она. — Не знаем. Но он знает, что я ведьма, потому что сам ведьмак, а в таком случае мой секрет с ним в безопасности.
Она смотрит на лестницу, потом выпрямляется; на лице появляется та сосредоточенная решимость двигаться вперёд, которая означает, что она перестала раздумывать и готова действовать. Начинает спускаться, я следом, а мой мозг переключается с Карантиса обратно на воспоминание о кладбище. Рано или поздно придётся сказать ей, что я помню всё о той ночи.
Глава двадцать седьмая
САТУРНА
— Мне нужно наверх, — говорю я Базу, доставая сантиметровую ленту из шкатулки для шитья на полке. — Снять мерки с Нелль для болеро к Морталии. Я ей обещала и всё откладывала, но совесть уже догоняет.
Он отрывается от записей.
— Насколько далеко наверх?
— На один этаж. Через несколько дверей. — Наматываю ленту на ладонь. — Оставайся здесь. Если станет плохо, поднимись и подожди в коридоре, только постарайся не попадаться на глаза. Будешь выглядеть немного подозрительно. — Ободряюще улыбаюсь ему. — Я ненадолго, мы уже выдерживали и большие расстояния.
— Только приятного было мало, — ворчит он себе под нос.
— Дай мне всего десять минут.
Он смотрит так, как смотрит, когда считает, что я что-то недооцениваю, но решил об этом не говорить, и возвращается к записям.
Спешу на этаж Нелль, сантиметровая лента болтается сбоку, и стучу в дверь.
Она открывает сразу.
— Наконец-то, — говорит она и отступает, пропуская меня.
Комната Нелль тех же размеров, что и моя, но ощущается иначе. Гораздо аккуратнее, всё на своих местах, слабый запах кипариса и фиалок. На столе нет беспорядка, на стуле не лежат ворохом отрезы ткани.
И в угол не засунут профессор.
— Прости, что так долго тянула, — говорю я, разматывая ленту. — Всё было сложно.
— Заметила. — Она поворачивается к окну и слегка отводит руки от тела: так встаёт человек, с которого уже снимали мерки и который знает порядок. — Болеро или накидка?
— Я думала о болеро. Коротком, приталенном по спинке, открытом спереди, чтобы не закрывало вырез. Думала, чёрное кружево на атласной основе. У тебя есть предпочтения по ткани? Посмотрю, что смогу раздобыть.
— Ткань я достану, — заверяет она. — Я очень привередлива. Скажи, что нужно, и я найду в Сольяно. Знаю одно место на Калле-Фондара, там хороший выбор.
Снимая мерки, сразу записываю: ширина плеч, длина рук, ширина верхней части спины.
— Обычно я бы взяла дома, — говорю я, записывая обхват груди. — На чердаке в Фернхоллоу у меня рулоны разных тканей, годами собирала, но в последнее время никак не удаётся туда выбраться.
Она на мгновение замолкает.
— Давно ты была дома?
— Давненько. — Обхожу её, чтобы проверить линию заднего шва. — Всё в порядке. Доберусь ещё.
— Сейчас там только вы с матерью?
Знаю, что вопрос совершенно обычный, что Нелль просто спрашивает — то ли из любопытства, то ли чтобы поддержать разговор, — но всё же плечи напрягаются. Прежде чем ответить, записываю последнюю мерку.
— Да. С тех пор как умерли отец и сестра. — Голос держу ровным: теперь это факт, уже пять лет как факт, и я научилась произносить его без обиняков. — С тех пор я за ней ухаживаю. У нас есть друг семьи, Гибсон, он помогает, уже много лет с нами, но забота о ней лежит на мне.
— А что с ней? — спрашивает Нелль. И снова она не грубит, просто говорит прямо.
Думаю, как ответить.
— Мы толком не знаем. Её разум уходит куда-то ещё. Началось примерно через год после их смерти. Сначала с ней всё было хорошо, или казалось, что хорошо, а потом она просто стала уплывать. В какие-то дни точно знает, где она и кто я, совершенно как прежде. В другие не знает, какой сейчас год. Иногда называет меня именем сестры. — Медленно сматываю сантиметровую ленту. — Я перестала её поправлять. Думаю, так лучше.
Нелль отворачивается от окна. Не говорит, как большинство: «Мне так жаль», — за что я благодарна больше, чем могу объяснить. Просто некоторое время смотрит прямо на меня, а потом спрашивает:
— Кто-нибудь выяснил, отчего это?