В комнате слишком тихо. Прижимаю основание ладони к глазу, потому что плакать из-за этого не стану, хотя уже немного плачу — теми слезами, которые приходят без предупреждения, когда произнесёшь вслух то, что долго носила в себе.
Он притягивает меня к себе, и я не сопротивляюсь: лоб прижат к его челюсти, рука обнимает меня за плечи. Так и сидим, пока самое тяжёлое не проходит.
Через некоторое время он отстраняется и смотрит на меня, поднимает обе руки и медленно, бережно стирает слёзы с лица большими пальцами — с одной стороны, потом с другой. Я смотрю на него, он на меня, и в комнате всё замирает. Даже связующая нить словно успокаивается.
Его большие пальцы по-прежнему лежат у меня на лице. Никто из нас не шевелится.
Он меня поцелует?
Или это я сейчас поцелую его?
И тут он с отвращением морщит нос.
— Что, — спрашивает Баз, хмурясь, — это за запах?
Я ощущаю его сразу после этих слов: сладкий, приторный, с тошнотворной примесью — запах чего-то, что было живым и больше не живо, особая, ужасная гнилостная сладость смерти.
Тут же понимаю, что это.
Мы оба встаём, и я открываю дверь.
Коридор пуст. Настенные светильники горят ровно.
Здесь никого нет.
Но запах висит в воздухе, слабый и безошибочно узнаваемый, как след, оставшийся после того, как чьё-то присутствие исчезло.
Стоим в дверях, смотрим в пустой коридор и молчим.
Здесь был Пустой.
Глава двадцать восьмая
БАЗ
Слизь на полу футах в шести от её двери, мазок у самого низа стены, тёмный, зеленовато-чёрный, чуть влажный на вид. Беру со стены свечу, приседаю и подношу пламя ближе, не касаясь слизи. Гнилостный запах смерти всё ещё держится.
— Вот доказательство, — говорит она, стоя за моей спиной. — Доказательство, что здесь был Пустой человек.
— Доказательство, — соглашаюсь я и выпрямляюсь.
Некоторое время мы стоим и смотрим. Больше ничего нет: ни скользящей по коридору тени, ни следов, ни намёка, откуда это пришло и куда ушло. Только мазок, запах и знание, что за её дверью что-то стояло.
Возвращаемся в комнату, и я ещё раз проверяю замок.
Ставлю свечу на прикроватный столик; мы садимся на кровать в тесноте и темноте и какое-то время молчим.
Не знаю, сколько мы уже вместе в этой комнате. Достаточно долго, чтобы её теснота перестала казаться странной; чтобы я знал, какой ящик заедает, и что она хранит среди зимней одежды лавандовые саше: запах вырывается всякий раз, как она открывает шкаф. Достаточно долго, чтобы лежать рядом с ней в этой постели стало обычным завершением каждого дня и чтобы я замечал за собой всё меньше мыслей об уничтожении связующей нити.
Она сидит, подтянув колени и положив на них подбородок; платье пышно вздымается вокруг, а сама смотрит в окно. Небо Кровотечения сегодня густо-бордовое, и чем дальше идёт сезон, тем больше в нём фиолетового; свет сквозь стекло окрашивает её скулы и изгиб горла.
Я протягиваю руку и убираю прядь с её лица; от такой беззащитности в её глазах у меня переворачивается сердце.
— Это из-за нити? — тихо спрашивает она.
Я хмурюсь.
— Что?
— Это. — Она слегка ведёт раскрытой ладонью между нами. — То, что ты этого хочешь. Из-за нити? Или потому, что чувствуешь себя мне обязанным за возвращение к жизни?
Некоторое время смотрю на неё, на то, как осторожно она держится, словно приготовилась услышать нежеланный ответ и решила, что примет его спокойно. Ясно одно: задать этот вопрос ей чего-то стоило.
— Я хочу тебя, — говорю я. — Только и всего. Хотел ещё до смерти, и нить тут ни при чём.
Она пристально смотрит мне в глаза, изучает, словно может пробраться в мои мысли и найти правду. Надеюсь, может: тогда узнала бы, что я честен.
— Хорошо, — наконец говорит она, и настороженность в позе исчезает.
Тогда я по-настоящему тянусь к ней, ладонью обхватываю челюсть, и она поворачивается навстречу, и это всё окончательно решает.
Тянусь к пуговицам на спине её платья, она слегка поворачивается, чтобы мне было удобнее, и я расстёгиваю их по одной с терпением, какого у меня обычно ни на что не хватает. Платье сидит свободнее; я сдвигаю его с плеч, даю упасть. Она встаёт, выходит из него и поворачивается ко мне, а я какое-то время просто смотрю.
Она в нижнем белье, с распущенными волосами; свет свечи на изгибе плеча, а подбородок чуть приподнят, как всегда, когда собирается притвориться, будто не стесняется.
Встаю и обнимаю её.
— Не надо, — говорю я. — Не притворяйся.
Её подбородок чуть опускается. Хорошо.