— Ауремонте — место, где не знают, что делать с таким умом, как мой. Место гроссбухов, проповедей, семейных ужинов, которые начинаются и заканчиваются вовремя, и разговоров, в которых все заранее согласились со всем, что собираются сказать. Отец работал в банковском деле. Может, и сейчас работает. Мать была, как это называют, светской дамой. Я был тем ребёнком, который не мог спокойно сидеть на проповеди, молчать за ужином или сосредоточиться на чём-либо, если ему неинтересно. Естественно, мне говорили, что это духовный изъян, — так о подобных вещах говорят в Ауремонте. Мать говорила, что мой ум неуправляем. Говорила так, будто я мог бы управлять им, если бы захотел. Она не понимала, чего от меня требует, и в итоге я стал для неё разочарованием, которое она не могла понять. Отец соглашался с ней, потому что он соглашался с ней во всём: у этого ублюдка кишка была тонка хоть раз настоять на своём. Кроме тех случаев, когда дело касалось меня.
Он вздыхает.
— А когда меня застали за тем, чего я не должен был делать, семья отреклась от меня — с чувством, которое мать назвала бы скорее облегчением, чем горем. Но я был свободен от них. Наконец-то. Сел на поезд на запад, потом на восток. Боксировал. Читал всё, что мог достать, о единственном, что когда-либо утихомиривало мой ум, — о некромантии. А когда Мортис предложил мне подать заявление, я подал, и Мортис меня принял.
— А что же ты делал, когда тебя застали?
Он поднимает голову и слабо улыбается.
— За некромантией, конечно. Кто не захочет говорить с мёртвыми? И на этот путь меня направил мой друг Эш.
— Эш… — Впервые о нём слышу. Впрочем, и о Базе я впервые слышу так много.
— Эш — мальчик, с которым я вырос. Наши семьи состояли в одном молитвенном кружке. Его мать — та самая женщина, которая вызвала сестёр, когда меня поймали, поэтому я знаю, что его забрали за тот же ритуал, что и меня. Он меня понимал. Я его так не понимал, потому что тогда считал, что мой ум — нечто такое, за чем другим просто не угнаться, и не осознавал, что Эш единственный за ним поспевает. Именно он познакомил меня с некромантией. Нашёл книгу, которой у него быть не должно было, мы прочли её вместе и проделали первое, что в ней описывалось: чтение кости. У меня сразу получилось хорошо. У него тоже неплохо. И, должен признаться, это будоражило. Так же, как бокс. Мысль о том, что я делаю запретное в городе, который отвернулся бы от нас. — При этих словах его глаза оживляются.
— И вот однажды мы затеяли ритуал посерьёзнее, слишком могущественный для таких мальчишек, как мы, и его мать застала нас за ним. Ужасная женщина. Нас обоих отправили в тюрьму. Я вышел на свободу, потому что отец — из тех, кто может вызволить сына почти из любой переделки. А Эш не вышел, потому что у его семьи не было того, что было у моей. Эша отдали сёстрам, и… что ж, теперь он мёртв — так, как сёстры делают людей мёртвыми. Если не телом, то хотя бы духом.
— Возможно, он ещё жив.
— Не знаю. Отчасти надеюсь, что да, потому что не хочу отвечать за ещё одну смерть. А отчасти надеюсь, что умер. Потому что тогда он свободен. Помню, что чувствовал, когда я… впрочем, неважно. Я с этим более-менее примирился. Больше его не ищу. Я бы не пережил, если бы искал и не нашёл. И не пережил бы, если бы искал и нашёл. Поэтому не ищу.
— Мне так жаль.
— Знаю.
— Расскажешь когда-нибудь о нём ещё? И о Роэне?
— Когда-нибудь. Ты бы понравилась Эшу. При знакомстве он сказал бы тебе что-нибудь колкое, а ты бы его осадила, и мы были бы очень счастливы вместе, втроём. В другой жизни. — Он смотрит в угол комнаты, где нет тени, и я замечаю, что смотрит не прямо туда, а чуть в сторону. — А Роэн? Роэн сразу бы тебя полюбил. И ты бы его полюбила. Он в чём-то напоминает мне Эмброуза Холлуорда. Слишком мягкий для этого мира… — Он умолкает. Потому что Роэн не в этом мире, а тот, где он находится, мягкостью не отличается.
— Тебе нужно лечь, — говорю я немного погодя. — Если мы ещё тут задержимся, ты упадёшь. Пожалуйста, дай мне уложить тебя в постель.
— Кровать возьми себе.
Я закатываю глаза, потому что знала, что он это скажет.
— Я возьму кровать, если ты займёшь диван, но ты его не займёшь, потому что он тебе слишком короток. Ляг со мной.
— Сатурна, — говорит он, и взгляд, устремлённый на меня, становится жёстким, напряжённым. — Если сегодня ночью я лягу с тобой в эту постель, то сделаю или скажу что-то, чего утром уже не смогу взять назад. Мне очень хочется лечь с тобой. И очень не хочется, чтобы эта и без того тяжёлая неделя стала ещё и сложной.
— Хорошо, — отвечаю я, отводя взгляд и снова чувствуя, как горят щёки.
Впервые за несколько дней мы расходимся каждый к себе.
Я сплю хорошо.
Но с ним спала бы лучше.
Глава двадцать шестая
БАЗ