Нужно что-то, в чём она будет стоять в круге. На полке у стены аудитории Полуночных занятий лежат инструменты для работы с завесой: чаши для мела, медные миски, сложенные стопкой маленькие железные жаровни для демонстраций. Беру самый лёгкий медный таз, с виду наименее использованный: не хочу, чтобы в металле ещё оставалась чужая магическая работа. Приношу его и устраиваю в нём Морену.
Меловой круг на полу наполовину стёрт после его работы. Опускаюсь на колени у края, рисую заново; рука знает очертания раньше глаз. Это бабушкин рисунок, не тот, которому учат в Мортис: три перекрывающихся кольца и по сигиле с севера, юга, востока и запада. Ни разу не рисовала его на поверхности больше листа бумаги. Мой гримуар весь в этих рисунках — тренировалась.
Мел громко скребёт по плитам, вздымается пыль. Ставлю медный таз с Мореной в центр круга. Потом кладу раскрытый гримуар на северной точке. Беру маленький нож, провожу лезвием по подушечке большого пальца, даю выступить крови, обхожу круг по периметру в одну сторону, потом в другую; кровь падает на мел, затемняя его по узору, который бабушка заставила меня выучить в десять лет на кухонном полу. Это никогда тебе не понадобится, сказала она, а знать всё равно будешь.
Моя бабушка была мудрой женщиной; к моему шестнадцатилетию её уже не было в живых. Она была и провидицей, и сильной ведьмой. Увидела ли это? Знала, что однажды я отдам сердце Базу и найду его мёртвым?
Думать некогда.
Нужно перенести База в круг.
Я недооценила, какой он тяжёлый и как смерть превращает человека в тело — тяжкий груз, с которым нужно справиться. Просовываю руки под плечи, тяну изо всех сил, которых у меня совсем мало. Морщусь от звука и вида его пяток, волокущихся по плитам; над ним сюртук соскальзывает со стула, падает скомканной грудой. Затаскиваю его в круг, укладываю на спину головой к гримуару, ногами к двери и ладонью закрываю глаза: не могу делать это, пока он смотрит в потолок.
Он снова открывает их, и я невольно вздрагиваю.
Да. На глаза обычно кладут монеты, чтобы они оставались закрытыми. Монет у меня нет, так что придётся, наверное, работать с ним, пока его глаза открыты и ничего не видят.
Опускаюсь на колени справа от него, беру за руку. Рука холодная, а моя почему-то ещё холоднее. Может, магия смерти уже находит меня.
Гримуар раскрыт на странице, которую бабушка отметила, когда мне было пятнадцать, и велела никогда ею не пользоваться. Почему — не объяснила, она редко давала объяснения. Сказала, я буду знать, когда понадобится, буду знать, стоит ли применять, — это и станет моим испытанием. Кладу свободную руку на раскрытую страницу, начинаю произносить слова.
Это не древний язык и не язык призываний Мортис. Это островное наречие, на котором выросла бабушка; меня она научила ровно настолько, чтобы я могла произнести одно это заклинание. Слоги плоские, резкие, в глубине горла — скорее приказ, чем молитва. Сначала произношу тихо, потом громче. Комната кажется странной: в ней эхом отдаётся мой голос, одинокий. Обычно камень поглощает звук, но здесь звук словно парит надо мной.
Одна свеча трепещет и гаснет.
Я продолжаю говорить.
В воздухе возникает течение. Не ветерок, не сквозняк — что-то тяжёлое, словно ветер, с воем несущийся вниз по горному склону или вздымающийся с гребня волны. Волосы приподнимаются над шеей, а я продолжаю говорить.
Вдруг воздух наполняется запахом озона и чего-то горящего, волоски на руках и шее встают дыбом; заряд в воздухе можно ощутить. Тонкая полоска жёлто-зелёного света вырывается из мела под коленями, бежит по кругу, у сигил поднимается в воздух и застывает световыми столбами ограды.
Боже. Что-то работает. Надеюсь только, что именно то, что нужно.
Свет трещит, как молния; вспоминаю светлячков в ночь Испытания. Потом куда более давнее воспоминание — снова бабушка: во время уроков показывала мне этот жёлто-зелёный цвет на кончиках пальцев, и вот он вокруг, дикий, выгибается дугами.
Ветер усиливается. Теперь волосы откидывает назад, как следует откидывает, будто я стою на носу корабля в открытом море.
Гримуар поднимается над камнем.
Висит над кругом на ширину ладони, страницы трепещут, раскрываясь шире. Из страниц выходит первый ворон, чёрный, как нефть, невозможно осязаемый для того, что только что вышло из книги, потом ещё один, ещё; я сбиваюсь со счёта: они уже вылетают непрерывным потоком, кругами взмывают в комнату, наполняя её хлопаньем крыльев; снизу их освещает жёлто-зелёное сияние.
Лицо мокрое. Не знаю, когда начала плакать.
Вороны замыкают вокруг меня круг, начинают кружить тесной спиралью против часовой стрелки; жёлтая зелень на сигилах разгорается ярче, ветер давит со всех сторон. Продолжаю произносить слова: остановиться нельзя, а где-то внутри чувствую, как что-то разжимается.
Встаю на ноги.
Глаза закатываются.
Вижу только чёрное.
Я ухожу.