Но под большим пальцем только частый пульс и холодная кожа. Я не понимаю собственного дара. Не понимаю, почему он проявился тогда, в первый раз, и больше не проявляется: ни когда Баз целовал меня у морской стены, ни когда был во мне у надгробия, ни сейчас, когда он нужен больше всего.
Он высвобождает запястье.
— Сатурна, не надо.
— Но…
— Нет, — твёрдо говорит он, опустив руку вдоль тела. — Я знаю, что ты ищешь. Ты ищешь правду. Я говорю тебе правду. Произошедшее было ошибкой. Мне не следовало тебя целовать, тем более заниматься с тобой сексом. Но это уже в прошлом, и нам остаётся лишь извлечь урок. Такое не может повториться.
Я остаюсь на месте. Руки опускаются. Он смотрит на меня так, как смотрит на студентов, ворчливый профессор; с тошнотворной ясностью я понимаю, что теперь он именно таков, а я для него всего лишь студентка.
— Что с тобой случилось? — шепчу я.
Ноздри раздуваются от раздражения.
— Со мной ничего не случилось.
— Что-то с тобой случилось.
— Я образумился. Вот и всё. Вчера ночью я был не в своём уме, а сегодняшнее утро провёл в поисках этого ума. Теперь делюсь с тобой результатами этих поисков.
С трудом сглатываю, не в силах смириться.
— Это ложь.
— Нет.
— Ложь. Баз. Посмотри на меня. Ты ужасно выглядишь, и дело не только в том, что ты говоришь. Я вижу, что ты не спал. Вижу, что за всем этим скрывается страх, и не просто из-за меня или этой ситуации. Есть что-то ещё.
— Нет, ты ищешь то, чего нет. — На миг он закусывает губу, словно что-то сдерживает. — Я образумился. Только и всего.
Больно. Этот удар приходится прямо между рёбрами.
— Вчера ты меня хотел, — слабо говорю я; всё сильнее чувствую себя глупой и беспомощной, щёки заливает жар.
— Хотел.
— Хотел настолько, что готов были рискнуть своим положением, работой и всем остальным, что ты противопоставля самому факту моего существования.
— Не отрицаю.
— Тогда что изменилось со вчерашнего дня и заставило тебя пойти на попятную?
Он открывает рот и снова закрывает.
— Это небезопасно, — говорит он.
— Что небезопасно?
Не отвечает.
— Что небезопасно, Баз?
— Ты для меня небезопасна, — говорит он. — Для моей карьеры ты обернёшься бедой. У меня есть заботы и помимо тебя, и эта — главная. Она важнее тебя. — Он умолкает, и в этой паузе мне кажется, что весь мой мир сотрясается до основания. — Ты не так важна для меня, как тебе, похоже, кажется.
С губ срывается дрожащий выдох; маленькая пружина внутри, что всё это время затягивалась, теперь раскручивается в другую сторону. Если останусь в этой комнате ещё хоть немного, расплачусь, а плакать перед ним я не стану.
— Хорошо, — говорю, вскинув подбородок. Пусть в душе он боксёр, зато я знаю, когда уйти с ринга. — Больше не приду к тебе.
Он вздрагивает, едва заметно, но отвечает:
— Хорошо.
Слово бьёт по лицу, как пощёчина.
Наверное, он слышит себя или видит моё лицо, потому что добавляет мягко:
— Вот что мне от тебя нужно.
— Тогда только это и получишь, — говорю я, разворачиваясь.
Выхожу из склепа твёрдым шагом, хлопнув дверью так, что слышу, как гремят кости, поднимаюсь по лестнице к пандусам, потом добираюсь до самой комнаты. Только когда за мной закрывается дверь, я наконец срываюсь и плачу.
Какое-то время плачу, прислонившись к двери, прижав ладонь ко рту. Плачу так сильно, что болят рёбра и горит лицо; сползаю по двери на пол, подтягиваю колени, прижимаюсь к ним лбом и позволяю рыданиям выходить волнами. Знаю, плачу не только из-за База: плачу о потере сестры и отца, о том, как теряю себя, чем дольше остаюсь здесь и притворяюсь не той, кто я есть, плачу о горе, которое принесёт потеря матери.
Думаю, именно с последним мне не хватало смелости встретиться лицом к лицу: с тем, что я уже потеряла мать, что человек, которым она была, никогда не вернётся и однажды она тоже умрёт. Я скорблю о ней, пока она жива, и предчувствую грядущее горе, не знаю, как избавиться ни от того, ни от другого. Просто хочу вернуть всё как прежде: нас четверых в коттедже, вечера у огня, когда я шила, отец играл на скрипке, Морена заказывала песню за песней, а мама разливала чай и угощала нас печеньем. В те обыкновенные минуты я не знала, как мне хорошо. Не знала, что нужно впитывать каждый простой миг, дать ему остаться внутри и смаковать, как хорошее вино. Я всё принимала как должное.
Слишком многое я принимала как должное. В том числе База.
Выплакавшись, я всё ещё сижу на полу, и хотя боль в груди не утихла, а голова раскалывается, мне немного легче, словно слишком долго несла тяжёлую ношу.