Поднимаемся по другой лестнице. На следующей площадке высокое арочное окно, вделанное в Мортис так же, как северное окно аудитории Полуночных занятий, но гораздо больше, и сквозь него вдали вижу ещё один свет.
На этот раз свет тёплый, восхитительно тёплый. Золотой по краям, мягкий в центре, совсем не такой, как жёлтая зелень заклинания или краснота спрайта. Идёт откуда-то, куда я не могу добраться. Сквозь него слышатся слабый детский смех, журчание воды и спокойный женский голос, произносящий что-то, чего не разобрать; во всём этом есть что-то знакомое, даже если я не могу назвать это место.
Прекрасная страна, думаю я, — так островитяне называют рай и загробную жизнь.
Хотела бы туда.
Только сегодня туда не пойду.
И Баз тоже, если я могу на это повлиять.
Вороны уводят от окна, и я следую за ними — ради этого пришла, — и тут наконец вижу его.
Сердце переворачивается в груди, надежда и страх борются за верховенство.
Он на площадке выше, спиной ко мне, стоит посреди каменной площадки, смотрит на тёплое окно, наклонив голову так, как наклоняет, когда пытается в чём-то разобраться. Босой, в белой рубашке с подтяжками. Ни красного, ни крови. Здесь он чист и цел.
Но идёт к окну.
— Баз? — зову вслед, голос отдаётся в воздухе.
Не оборачивается.
— Баз. Любимый. Посмотрите на меня.
Он медлит, потом медленно поворачивается.
На миг кажется, он не знает, кто я. Глаза находят моё лицо, будто он забыл, зачем нужны глаза, будто больше не может ими по-настоящему видеть; я едва не срываюсь прямо здесь, сейчас. Ведь что, если опоздала? Если душа уже ушла дальше, а он, здесь на площадке, — только оболочка?
Если всё напрасно?
Но тут лицо меняется, рот открывается, что-то человеческое возвращается в него, и он произносит моё имя. Звука нет, но я знаю: моё имя.
— Баз! — кричу я.
Преодолеваю расстояние между нами, хватаю за руку.
Рука тёплая, такая чудесно тёплая, живая, настоящая; сжимая её, я знаю, что он всё ещё мой, что я всё ещё могу его забрать.
— Мы идём домой, — говорю ему. Вороны смыкаются вокруг нас чёрной спиралью, и золотое окно, красная земля, разрушенный Мортис гаснут в порыве ледяного воздуха.
Меня резко, разом вколачивает обратно в тело, я падаю на колени. Кричу, ударившись коленными чашечками о твёрдый камень, и боль возвращает окончательно. Я в аудитории Полуночных занятий, жёлтая зелень угасает на сигилах, ветер стихает, волосы ложатся на шею. Лицо мокрое, во рту вкус соли и железа.
Баз на полу рядом.
Его грудь поднимается, опускается, снова поднимается.
Он жив.
Он кашляет — жуткий влажный кашель, — кровь течёт изо рта, струится из уголков. Одной рукой ему удаётся её вытереть, другая крепче сжимает мою. Медленно поворачивает голову, смотрит на меня, глаза открыты, медовые. Он растерян и жив; смотрит на потолок, потом на меня, и я не уверена, что он знает, где находится.
Не уверена, что знает, что произошло.
Но сейчас чувствую только глубочайшее облегчение: оно заливает тело с головы до пят, выпускает сердце из кулака, в котором его держали.
— Сатурна? — хрипло спрашивает он.
Его голос. Произносит моё имя.
Он жив, он здесь, он произносит моё имя.
Склоняюсь над ним, смеюсь и плачу, говорю: «Да, это я, я здесь», прижимаюсь лбом к его лбу; на губах тёплое дыхание, всё остальное у него холодное, но он здесь.
Он здесь.
Вороны опускаются из воздуха ониксовой волной, вливаются обратно в гримуар, нефтяная чернота — в страницы, один за другим, пока не исчезает вся стая. Гримуар опускается на камень, страницы мягко закрываются сами, жёлтая зелень на сигилах угасает без следа.
Работа окончена.
Работа сделана.
Я вернула База из мёртвых.
Смотрю на него сверху вниз, на безобразный шрам поперёк горла, который ещё кажется свежим, заживающим, но хотя бы не кровит; и начинаю плакать так сильно, что приходится спрятать лицо у него на груди, чтобы не рассыпаться от дрожи. Он медленно поднимает руку, будто ещё нужно вспомнить, как ею пользоваться, кладёт мне на затылок.
— Сатурна.
— Знаю. Я тебя держу.
— Мне холодно.
— Знаю. Мы тебя согреем.
Он хмурится.
— Что со мной случилось? Не понимаю…
Могу только покачать головой. Столького ещё не знаю. Что сделала с собой, что отдала от себя, чтобы воскресить его, — ведьма ты или нет, все знают: за магию платят, а самая тяжёлая цена — за Темнейшее искусство. Со временем узнаю всё, так легко никто не отделывается. Пока под моими руками жив мужчина, который ещё совсем недавно жив не был, и этого мне достаточно.
Не отрываю лица от его груди, чувствую, как она поднимается и опускается.
— Я всё же серьёзно, — говорит он. — Что со мной случилось?
Закрываю глаза, едва не засыпаю от изнеможения.
Но всё-таки нахожу силы ответить.
— Ты умер.