Потом его рука на бумаге, его почерк ложится на страницу при свечах; пишет что-то, чего я не могу прочесть, а потом боль — всепоглощающая боль вдоль спины, резкая колющая боль по обе стороны позвоночника, тошнотворный звук клинка, проходящего сквозь жилы и кожу, потрясение от всего этого, прежде чем всё меркнет.
Он падает. Чья-то рука в волосах, оттягивает голову назад. Он смотрит в потолок. У уха шепчет голос, хриплый, гортанный, кажется знакомым, но я не могу его узнать, не могу разобрать слов.
Потом холод поперёк горла, прежде чем наружу хлынет тепло, смешиваясь с запахом железа; последнюю его мысль я скорее чувствую:
Сатурна. Я должен её предупредить.
И больше ничего.
Прихожу в себя рядом с ним, на четвереньках, дышу коротко, рвано, рука всё ещё сжимает его руку, и посреди опустошающего горя я понимаю…
Дар сработал.
Дар сработал на нём, как в первый раз. Дар, который с тех пор больше не проявлялся.
Почему же теперь?
Потому что мой дар тянется к мёртвым.
Вот что он делает, что делал всегда. В первый раз Баз нёс Роэна, держал его близко и открыто на плите, с осколком в руке, — поэтому тень Роэна пришла ко мне… с тех пор он никого не держал настолько близко.
Сейчас он несёт себя.
Он сам — мертвец, которого несёт; правило действует, и потому я знаю, что его больше нет.
Его больше нет.
Его больше нет!
Сажусь на пятки, осторожно выпускаю его руку, с величайшей бережностью кладу ему на грудь, будто могу причинить боль. Грудь не движется. Больше никогда не будет двигаться.
Закрываю лицо ладонями и плачу. Я здесь, на полу аудитории Полуночных занятий, с кровью любовника на руках, рядом его разрезанное горло, — и вот мне двадцать один в тот день, когда отец впервые почувствовал себя плохо, потом — когда Морена вернулась из школы с жаром, потом мне двадцать два, они оба умирают у меня на глазах, я не смогла их спасти, и вот я здесь, сейчас, и это случилось снова.
Только не снова. Пожалуйста, не он, не это.
Не могу снова через это пройти.
Не могу снова кого-то потерять.
Не его. Не сейчас.
И тут под рыданиями что-то во мне крепнет, что-то твёрже и острее горя, что-то вспыхивает надеждой. Надежда так опасна, я знаю, но она здесь — маленькие угольки, которые могут стать чем-то большим.
Может быть, мне не придётся снова через это проходить.
Мать не позволила мне спасти отца и сестру.
Сейчас ничто не мешает.
Череп Морены под защитными чарами у меня под кроватью, с ним гримуар. Меловой круг уже начерчен на полу рядом, сама башня — место, где завеса тонка, потому здесь и проходят Полуночные занятия.
Убираю ладони от лица, смотрю на него: всё ещё мёртвый, всё ещё лежит на спине, прекрасные золотые глаза смотрят в ничто, вокруг бесконечная лужа крови.
Я всё ещё та женщина, что собиралась вернуть отца и сестру, говорю себе. Сейчас я могу сделать то, чего не смогла тогда.
Наклоняюсь к его уху.
— Я всё исправлю, — говорю, а когда голос дрожит, повторяю тише, чтобы он услышал, где бы ни был. — Я всё исправлю. Не позволю тебе закончить это вот так.
Целую в лоб; кожа с каждой секундой всё холоднее.
Потом вскакиваю, один раз поскользнувшись в крови, пускаюсь бегом: знаю, времени мало. Закрываю за собой дверь, так быстро сбегаю по узкой лестнице, что на повороте едва не лечу вниз, хватаюсь за стену рукой, бегу дальше до своего этажа.
К счастью, никого не встречаю — уверена, у них возникли бы вопросы о пятнах крови на платье, — захожу в комнату. Быстро закрываю дверь, сразу иду к защищённой чарами кровати. Обеими руками достаю из-под неё свёрток с черепом Морены, один раз целую в макушку, прежде чем завернуть во второй кусок ткани; следом достаю гримуар в кожаном переплёте, с полки хватаю маленький нож.
Со свёртком на руках выхожу в коридор с новой решимостью, которая, возможно, безумна, но больше у меня ничего нет.
Смерть — не конец. Не для него, не для нас.
Глава двадцать первая
САТУРНА
Всё смазывается, пока я снова взбираюсь в башню, прижав к рёбрам свёрток с Мореной, зажав гримуар под мышкой. Бёдра горят, умоляют замедлиться, остановиться; рваные судорожные вдохи обжигают лёгкие. Замедлюсь — остановлюсь, остановлюсь — начну думать, а думать пока нельзя.
Он мёртв уже несколько часов, но сколько — не знаю. Знаю, обычно есть срок, пока недавно умершего можно вернуть, но не знаю, как долго эта возможность остаётся открытой. Она уже закрылась? Уже поздно? Всё будет напрасно?
Знаю лишь, что сейчас некогда ни в чём сомневаться.
Профессор Себастьян Вейл лежит на полу точно так, как я его оставила. Разрезанное горло и открытые глаза обращены к потолку. Темнота под ним перестала расползаться, и это должно что-то значить.
Кладу свёрток на стол, разворачиваю Морену. Она блестит при свечах, уже не такая, как в коттедже или моей комнате. Словно наконец… прибыла.