Первая мысль: Баз уехал, ушёл, сел на паром до Сольяно, и самый простой способ закончить начатое — оставить между нами воду и дать семестру истечь кровью.
Но это не похоже на правду. Он ведь сказал, что карьера важнее меня, позаботился мне это сообщить. Если карьера так важна, с чего бы пропускать занятие?
Может, ты его напугала, думаю я.
Нет, я знаю, в чём-то я его пугаю, но здесь что-то другое.
Его напугало что-то ещё.
Но что?
Сначала иду в преподавательские покои. Знаю, мне здесь быть не положено, но рискую. Однако всё пусто, двери всех спален открыты. Преподаватели, должно быть, преподают.
Потом опять библиотека, потом трапезная, потом просто бесцельно брожу по коридорам.
Если оставить в стороне его проблемы со мной, смертельно напугало его то, над чем он работал после того, как переспал со мной; ему понадобилось бы место, где больше никто не станет работать, возможно, где завеса достаточно тонка, чтобы помочь, где на полу уже начерчен меловой круг.
Аудитория Полуночных занятий.
Я так быстро поднимаюсь вверх по Мортис, что студенты на пандусах отступают с дороги.
Мчусь до самой вершины башни, по узкой каменной лестнице, несколько раз едва не запнувшись о платье. Твержу себе то же, что повторяла на каждой площадке: он работает, работал всю ночь, поднимет глаза, когда откроется дверь, я скажу что-нибудь колкое и уйду, зато буду знать, что он жив.
Но почему у меня такая паника?
Почему кажется, что случилось что-то страшное?
Почему я чувствую это в самой глубине души?
Едва могу дышать, и дело не в физическом напряжении.
Добегаю до двери, распахиваю её.
Одна дуга мелового круга на полу наполовину стёрта; стол придвинут под окно, на нём ещё слабо горит лампа, книга раскрыта там, где её оставили, рядом стопка бумаги, на спинке стула висит его сюртук.
И тут я вижу его.
Он на полу, лицом вниз, в белой рубашке, с подтяжками на плечах.
На рубашке красные пятна от лопатки вдоль середины спины, и со страшной ясностью понимаю: то, что растекается вокруг, не тень. Тени не блестят багрянцем.
О нет.
Нет.
Нет.
Нет.
Нет, нет, нет, нет, НЕТ!
Из меня вырывается вой зверя; я уже на другом конце комнаты и падаю на колени, с силой ударяясь о каменные плиты. Обе ладони на его спине, на промокшей, испорченной рубашке; повторяю его имя: «Баз, Баз, Баз, пожалуйста!» Но сквозь ткань чувствуется неподвижность, в ладони ничто не отзывается: ни пульса, ни податливости, совсем ничего от него.
Боже, боги, богини, кто-нибудь, хоть кто-нибудь, пожалуйста, пожалуйста, нет.
Нет. Пожалуйста, пусть это будет неправдой.
Всё не так, как кажется. Такого не может быть.
Нужно увидеть его лицо.
Он тяжёлый, и эта мёртвая тяжесть — худшее, что когда-либо чувствовали мои руки. Но я просовываю ладони под плечо, поворачиваю к себе; сначала он поддаётся медленно, потом сразу весь, голова откидывается…
Горло разверзнуто.
Разрез от одного края до другого, внутри цвет, которого никто не должен видеть; глаза открыты, но ни на что не смотрят.
Янтарные, золотые, пустые, такие пустые, такие неподвижные, немигающие.
Глаза мертвеца.
Из меня вырывается вопль. Не могу дышать, воздух не входит, грудь сжалась и стала тесной; комната сереет по краям, сейчас я упаду на него в обморок.
Выпрямляюсь, насколько могу, прижав ладонь ко рту, отвожу взгляд, пытаюсь втянуть воздух.
Мне так страшно.
Блядь, мне так страшно.
Это не может быть правдой.
Этого не может происходить.
— Нет, — говорю вслух — ему, комнате. — Нет. Нет, Баз, нет…
Снова смотрю на него, ожидая, что он уже пошевелился и смотрит мне в глаза. Но он всё там же, безжизненный, смотрит вверх, в ничто.
Беру его за руку — не знаю, что ещё делать своими руками. В руке мужчины с разрезанным горлом нет пульса, но всё равно беру: нужно коснуться чего-то от него, что не разрушено; ведь эта рука была на мне той ночью; ведь я глупая девчонка, которая не может поверить своим глазам.
И в этом прикосновении, в миг, когда моя кожа встречается с его, меня захватывает видение.
Вижу комнату в свете огня; не сразу понимаю, что сижу в кресле и смотрю глазами База. Напротив другое кресло, в нём высокая фигура с прямой спиной, длинная кисть на подлокотнике.
Ректор Лэр Карантис.
Даже обрывок его силуэта ни с чем не спутаешь; звука нет, но ощущаю давление неслышного разговора, будто речь идёт о чём-то тяжёлом и серьёзном.
Затем видение переносится на моё лицо в склепе, мой голос доходит до него со словами: «Тогда только это и получишь». Но звук — не просто звук, а тяжесть в его груди, то, что он сказал и не мог взять обратно; я вижу, как моё лицо кривится, прежде чем я отворачиваюсь и хлопаю дверью.