— Воскрешение, — рассеянно произношу. — Вы… использовали некромантию, чтобы воскресить меня.
— Да.
— Вы совершили воскрешение.
— Да.
— По учению Мортис это невозможно.
По губам скользит едва заметная улыбка.
— Верно, невозможно.
А.
— Это… потому что вы ведьма.
— Да.
Неудивительно, что ведьм и боялись, и почитали, причём страх взял верх над почитанием. Ведьмы могут то, чего не можем мы, чего тёмные искусства пытаются добиться с начала времён.
— Работа была бы видна, — говорю я, чувствуя панику. — Должно быть, кто-то увидел, что вы сделали, кто-нибудь мог…
— Никто не видел. Я сделала это в аудитории Полуночных занятий за закрытой дверью. Никто в Мортис не знает, что я сделала. Более того, никто в Мортис не знает, что ты был мертв. И так должно остаться.
— Но кто-то убил меня… откуда вы знаете, что убили, что я не… что это был не несчастный случай?
Она бледнеет.
— Это не несчастный случай, — мрачно говорит она.
А значит… тот, кто меня убил, считает меня мёртвым.
И, наверное, надо дать ему так думать как можно дольше.
— Моё исследование… — начинаю.
— Да. Я так и подумала.
— Вы знаете о нём?
— Вы рассказали. После Испытания Завесы… мы вместе шли по морской стене.
Не помню Испытания Завесы. Не помню, чтобы куда-то с ней ходил.
С этим будут проблемы.
Она изучает моё лицо, терпеливо ждёт продолжения.
— Я… пришёл к выводу, что это кто-то из школы, — говорю. — Кажется?
— Об этом впервые слышу.
— Помню вывод, но не имя. Если оно у меня было.
Ломаю голову, пытаясь вспомнить имя, но ничего. Знаю только: это должен быть кто-то из школы, ведь тела приходили и не уходили обратно, значит, кто-то в школе за этим стоял. Вопрос — кто и когда всё это произошло?
— Если у тебя было имя, мне ты его не назвал, — говорит она.
— Значит, ещё не было. Или было, но я держал при себе… опять же, не помню.
Она снова смотрит на горло, на плечо, и я впервые замечаю, что на мне нет рубашки, под простынёй я голый по пояс, а простыня ниже ямки у горла в тёмных пятнах: что-то проступило со спины.
— Ты всё ещё кровоточишь, — замечает она.
— Чувствую. Теперь расскажете, как меня убили?
Её выдох дрожит.
— Нашла тебя лицом вниз, спина была изрешечена колотыми ранами, горло перерезано.
— Блядь. — Кто-то меня очень ненавидел или как минимум очень хотел моей смерти.
По мне пробегает тошнотворное чувство. Ненормально пережить такое и вернуться.
— Но кровь больше со спины, чем с горла. Наклонитесь вперёд. Осторожно. Нужно посмотреть.
Наклоняюсь. Между лопатками что-то тянет, я шиплю. Она встаёт, идёт к умывальнику, слышно плеск воды, потом возвращается с мокрой тряпицей.
— Сколько раз меня ударили ножом?
— Я насчитала пять ран.
— Блядь, — ругаюсь снова. — Кто-то пять раз ударил меня ножом в спину? И этого мало, ещё понадобилось перерезать горло?
— Видимо, хотели наверняка.
Тянусь пощупать горло, но она отбивает мою руку.
— Не трогай. Заживают, но ещё не зажили, от резкого движения пойдёт кровь, и шрамы останутся грубее, если мы не займёмся ими сейчас.
— Мы?
— Тогда я.
— Нет, нет. «Мы» подходит. Теперь мы в этом вместе.
— И в горе, и в радости, — говорит она; несмотря на потрясение, на то, что меня можно назвать недавно почившим, в её голосе есть подспудная нотка, от которой настораживаюсь. Словно… словно я её чем-то обидел и она заботится неохотно. Словно могла выбирать, возвращать к жизни или нет, и выбрала с неохотой.
Наверное, не могу её винить. Не представляю, сколько ей это стоит, и с ужасной уверенностью знаю: я того не стою.
— Сейчас будет холодно, — говорит, берясь за тряпицу. Права. Я ахаю, пытаюсь отстраниться, но движение только усиливает боль.
Тряпица снова движется — к лопатке, вниз по позвоночнику, к пояснице. Какое-то время она работает молча, я почти засыпаю, глаза смыкаются. Несмотря ни на что, в такой заботе есть что-то успокаивающее.
Потом звук открываемой баночки, запах, который не сразу узнаю. Что-то зелёное, травяное, смолистое. Поворачиваю голову на четверть оборота, чтобы посмотреть. На коленях у неё маленькая баночка; запускает пальцы, достаёт нечто густое, блестящее, цвета молодых свежих оливок.
— Что это?
— Заживляющий бальзам. Не даст ранам загрязниться, поможет затянуться, не стягивая кожу.
— Что в нём?
Медлит, теребит губу зубами.
— Я всё ещё помню, что вы ведьма, Сатурна.
Хмыкает в ответ.
— Основа из пчелиного воска. Тысячелистник. Корень окопника. Ещё кое-что из того, что держу в банках по комнате. Одно вы не узнаете: растёт только на нашем острове.
— Кто научил вас его делать?
— Бабушка. Почти всему она и научила.
— Не мать?
Она вздыхает.