Берёт обеими руками за бёдра, разворачивает спиной к себе, так что я держусь за верх надгробия, потом поднимает платье до талии, удерживает одной рукой на пояснице; за спиной слышу, как он возится с застёжкой брюк. Холод щиплет ноги и зад, дрожу и от него, и от предвкушения.
Это происходит.
Это и правда происходит.
Все дни на его занятиях, когда я гадала, каково это было бы; все ночи в постели, когда позволяла ладони скользнуть между ног, представляя его, нас вместе. Но даже воображение не предсказало, что всё случится так — ещё и на кладбище.
Хотя, наверное, очень уместно.
Я чувствую его сзади у бедра — длинного, твёрдого, горячего, — и все мысли покидают голову.
Он больше, чем я представляла, даже больше, чем почувствовала прежде, и восхитительно горячий. Один раз медленно, намеренно проводит всей длиной по моей влаге, и тело начинает извиваться от желания.
— Ах, моя дорогая ведьма. Хочешь ещё, правда?
Я издаю сдавленный звук, означающий только «да».
Он надавливает мне на спину, меняет угол, потом опускает руку, сжимает бедро так, что завтра будут следы пальцев. Сзади чувствую его; он действует другой рукой.
Он входит.
А я не могу дышать.
Движется достаточно медленно и ровно, чтобы я ощущала каждый дюйм: растягивает, раскрывает шире и шире. В горле срывается сдавленный звук; на полпути он замирает, ругается себе под нос.
— Блядь, тугая, как тиски.
Знаю. И он почти слишком велик для меня.
Но у моего тела свой ум, и ум весьма порочный.
Я подаюсь назад, и он скользит глубже, заставляя ахнуть.
— Не двигайся, — ворчит он.
Не могу не улыбнуться.
— Думаешь, теперь я начну тебя слушаться?
— Сатурна.
— Ещё, — говорю я, снова подаваясь назад. — Хочу, чтобы ты весь был во мне.
Он опять ругается, входит до конца, и я полна, как никогда прежде; пальцы вжимаются в камень. На миг ждёт, весь внутри меня, у обоих сбилось дыхание.
— Ох, блядь, — хрипит он. — Не знаю, оправлюсь ли. Ты околдовала меня своим телом и разумом, моя волшебница.
Потом начинает двигаться.
Он не нежен, он что-то другое, кто-то другой. От того мужчины, который приходит в склеп с костяным свёртком под мышкой и говорит отрывисто, сейчас на этом кладбище нет и следа. Сейчас он зверь, что томится под поверхностью, дьявол, который всё это время прятался за невозмутимым лицом. Одна рука на затылке, другая на бедре, он трахает меня, вжимая в надгробие; дыхание у уха грубое, неровное, говорит что-то, что лишь наполовину слышно сквозь стук собственного сердца.
— Видела бы ты то, что вижу я, как хорошо ты меня принимаешь, — почти рычит он.
Я издаю звуки. Не знаю какие.
— Вот так. Раскройся для меня. Боже, ты… ты такая мокрая, блядь.
Он входит глубже.
— Ты словно рай, дорогая. Словно грех завернутый в шёлк.
Толкается сильнее.
— Если бы ты только видела то же, что я: как мой член исчезает в тебе, как ты держишь меня, будто нам предназначено соединяться именно так. Блядь…
Я ахаю, воздух выбивает из лёгких, когда он входит до самого основания.
— Чувствуешь меня, волшебница? Чувствуешь каждый твёрдый толстый дюйм заполняет тебя?
Пытаюсь ответить, но крик вырывается изо рта в кладбищенскую тишину.
Рука тут же оставляет шею, закрывает рот.
— Тихо, — шипит он.
Я киваю в ладонь.
— Тебя на другом берегу услышат. Тихо, ведьма.
Ладонь остаётся на месте, он продолжает трахать меня, медленнее, глубже; шлепки тел достаточно громки, чтобы разбудить мёртвых — тех самых, что повсюду у нас под ногами. Всё это время я думала, что нас здесь двое, но теперь понимаю: мы выступаем перед зрителями, которые редко отвечают.
Ладонь всё ещё на рту. Другая рука с бедра скользит по пояснице в волосы; наматывает их на кулак, тянет так, что голова откидывается, позвоночник выгибается, он входит на долю глубже, и всё, я пропала, мне конец, я вот-вот оставлю всё позади.
— Вот так, хорошая девочка. Вот так. Кончай на моём члене, как послушная ведьмочка.
Тело слушается прежде, чем разум успевает понять. Вмиг та волна снова возвращается, меня затягивает, я кувыркаюсь, извиваюсь в каком-то другом мире, конечности без костей, лёгкие без воздуха.
Он отпускает волосы. Ладонь опускается на зад, шлёпает по чувствительной коже — сильно, жгуче, — как раз когда я кончаю.
— Вижу, понравилось, — хрипло говорит он, голос повышается от удовольствия.
Киваю. Издаю звук. Я почти не здесь.
Он повторяет, на этот раз сильнее.
Звук становится громче. Он трахает меня быстрее, двигается дико, совершенно по-звериному. Ладонь, которая шлёпала, снова на бедре, держит неподвижно, пальцы впиваются в чувствительную плоть; он берёт меня, берёт изо всех сил, пока я ещё пульсирую вокруг него.
— Блядь, как ьы… я не могу… — стонет он.