Делаю ещё шаг. Свет от держателя, мимо которого я только что прошла, проникает чуть дальше, и я вижу подол — длинный, тёмный, рвано свисающий вокруг того, что может быть ступнями. Запах теперь сильнее, ужасный, зловонный.
— Вы…?
Фигура двигается.
Не вся сразу. Сперва склоняется голова — будто лишь теперь поняла, что в коридоре раздался звук. Потом сдвигаются плечи, медленно, неровно; следом раздаётся хлюпанье, от которого выворачивает желудок.
Потом оно всё целиком медленно, покачиваясь, выступает вперёд, в свет свечи, и я ахаю.
Сперва вижу руки.
Руки по бокам одеяния — цвета старого воска, в бороздках черновато-зелёная жидкость, пальцы вывернуты, будто сломаны.
Потом лицо.
Ужасное лицо.
Губ нет. Кожа вокруг рта стянулась так, что обнажила целые зубы, и они страшнее всего в ней. Эта улыбка. Эта натянутая, неестественно широкая улыбка с белыми зубами, почти светящимися на фоне восковой, облезающей кожи.
Глаза открыты.
Глаза тоже белые, мутные, и под этой белизной что-то… шевелится. Словно под глазным яблоком заперто насекомое, мечется туда-сюда, — это пульсирующее, движущееся нечто.
Потом то, что в глазах, перестаёт двигаться.
Перестаёт двигаться, потому что нашло меня.
Нечто внутри черепа смотрит на меня целый вдох, который тянется очень, очень долго. Не совсем видит, но распознаёт, что я такое.
Нужно бежать. Нужно кричать и бежать, потому что я знаю, что это.
Но крик умер во мне, и я не могу двинуться.
Могу только смотреть, как размыкаются зубы.
Раздаётся звук — так воздух, выталкиваемый из спавшихся лёгких, скребёт по давно бездействующей гортани. Ни слов, ни языка, только тяжёлый воздух, выдавленный из её груди в коридор, в мои лёгкие, в глубину моего горла.
Я едва им не давлюсь.
Оно снова двигается.
На этот раз прочь.
Сломанные, вывернутые набок ступни волочатся ко второй лестнице, подол цепляется за камень; влажный скрип колена.
Потом она заворачивает за угол и исчезает.
Я стою в проходе, опершись рукой о стену; колени трясутся, сердце скачет в груди, грозя вырваться на свободу.
Запах не уходит вместе с ней.
Запах остаётся в коридоре, на одежде, всюду.
И вдруг силы возвращаются. Я разворачиваюсь и бегу назад, к комнате Авелин. Свечи проносятся жёлтыми пятнами, и вот я у её двери, кулаком по дереву. Стучу дважды — не отвечает. Стучу громче, уже не заботясь, что разбужу других студентов; слышу, как в комнате кто-то спотыкается, щеколда гремит, дверь распахивается внутрь.
Авелин всё ещё одета, на лице отпечаталась книга, на которой она заснула; в руке трость, волосы тёмным облаком рассыпаны по спине. Она видит моё лицо, и глаза расширяются.
— Сатурна. Да что случилось? — Потом морщит нос. — Чем воняет?
— Я только что кое-что увидела. Я… я видела одного, — говорю я, запинаясь.
— Одного кого?
— Пустого. Я видела Пустого человека.
— Вот дерьмо. — Пока она ругается, с лица исчезают последние остатки сна. — Ты уверена? Ты видела Пустого здесь, в Мортис?
— Нижний проход. У второй лестницы. Через три коридора отсюда.
Она качает головой.
— Как он выглядел? Как близко был?
— В шести шагах. — Вдыхаю, стараясь отдышаться. — Он выглядел как смерть, Авелин. Чистая смерть. Живая смерть.
Она пристально смотрит на меня.
— Сатурна…
— Знаю. Знаю. Звучит безумно, но я знаю, что видела. Он был там. Может, кто-то случайно поднял его и забыл вернуть, но он там был!
Она тянется назад, снимает шаль с крючка на двери и накидывает на плечи.
— Харкен в конце коридора. Он ещё не спит. По крайней мере, не должен бы. Мы…
— Нет, не Харкен, не впутывай его, вообще никого не впутывай.
— Сатурна, мы туда вдвоём не пойдём…
— Только не Харкен. Он захочет кому-нибудь сказать. Нельзя никому говорить.
Она долго смотрит на меня, и я вижу, как в глазах зреет вопрос: почему нельзя никому говорить? Но я даже не уверена, что сумею объяснить. Дело в том, что Пустой ушёл, а если я сообщу о нём, ко мне начнут пристально присматриваться, и сейчас я не могу себе этого позволить, особенно когда Баз знает, что я ведьма. У меня нет причин думать, что он меня выдаст, но я недостаточно хорошо его знаю, чтобы быть уверенной, что он этого не сделает. Хочется верить, что не выдаст, и он сам говорил об этом. Но всё же. Чем меньше ко мне внимания, тем лучше.
— Просто не хочу, чтобы меня считали сумасшедшей, — выговариваю я.
Авелин на миг задумывается и, кажется, верит. То есть это ведь не совсем неправда.
— Ладно, — неохотно говорит она. — Ладно. Значит, только мы.
Она берёт свечу из блюдца у двери. Я беру одну из держателя в коридоре, и мы идём обратно.
Но, как я и ожидала, нижний проход пуст.
Свечи в держателях догорают, но ещё светят, не освещая совершенно ничего, даже пятна на полу от какой-нибудь мерзкой жирной жидкости, которая могла капать с нежити.