Слово проходит по мне сверху донизу, как удар колокола.
Он сказал это. Правду. Мне в ухо, с рукой на моей шее, под краснеющим небом.
Он знает, кто я. И всё равно хочет меня. Я не могу двинуться. Не двинулась бы, даже если б могла. Хочу, чтобы он обнял меня и дико, безудержно погубил.
— Да ради бога.
Из открытой двери звучит презрительный голос Нелль, и я замираю, затаив дыхание.
— Десерт подан, — говорит она. — Если вы ещё не насытились.
Баз не вздрагивает. Слишком хорошо собой владеет. Рука оставляет мою шею, его тепло уходит из нескольких дюймов между нами; он отступает и уже почти снова лишь мой профессор. От того, что происходило секунду назад, остаётся только взгляд. Один полный тоски взгляд, который тянет меня к нему, а потом он молча кивает Нелль, проходит мимо неё в открытую дверь и возвращается в зал.
Дверь за ним захлопывается.
Я не двигаюсь. Там, у основания шеи, где была его рука, всё ещё горячо. Дыхание неровное. Колени вот-вот подведут.
Нелль подходит к ограждению. На меня не смотрит. Смотрит на воду, как он, а её профиль — совсем другая линия: прямее, острее, моложе. В руке собственный бокал шампанского, из которого она отпивает.
— Не знаю, что это было или не было, — тихо говорит она. — Но будь осторожна, Сатурна. Ради себя самой держись от этого мужчины подальше.
— Нелль, я… — Даже не знаю, что собираюсь сказать.
— Он не тот, кем кажется.
Говорит так, будто это твёрдый факт, который давно её тяготит. Я изучаю её, но лицо, как всегда, ничего не выдаёт.
— Десерт правда подан, — помолчав, говорит она. — Я не придумала это, чтобы оторвать его от тебя.
— Тогда спасибо, что так вовремя.
Она издаёт что-то похожее на смех.
— Пойдём внутрь. Ты побледнела.
Она оставляет для меня дверь открытой и входит. Я стою ещё немного, положив руку на холодное ограждение. Внизу плещется тёмное море под бордовым небом; я обдумываю её слова.
Он не тот, кем кажется.
И не могу не ответить сейчас.
Знаю. Он может быть хуже.
Глава двенадцатая
БАЗ
Не помню, как пересёк зал, обошёл стул Хетча, вышел длинным путём через служебный проход за кухнями, но сейчас я в нижнем восточном коридоре, звуки ужина за спиной приглушены, а пульс всё ещё так част, что ощущается на тыльной стороне рук.
Я иду дальше, быстро. Причины нет, но стоять не могу, как не могу вернуться в тот зал, к ней. Нужно идти, куда-нибудь уйти. Исчезнуть.
Всё было просто. План — дать ей понять, что я знал всё это время, произнести слово, чтобы она знала, что я его произнёс. Пусть одно короткое слово сделает всю работу и выпустит наружу всё, чего я не говорю с начала учёбы. Только слово, одно признание: пусть это больше не будет драконом в комнате — в каждой комнате, куда мы входим.
Таков был план, когда я вышел на террасу. Таков был план, когда подошёл к ограждению. Таков был план, когда встал на расстоянии вытянутой руки и смотрел, как её грудь поднимается и опускается под тесным бархатным лифом, говорил, что боюсь её.
План держался, пока моя рука не поднялась к её лицу.
Пока я её не коснулся.
Не знаю, когда решил это сделать. Не знаю, решил ли вообще, или теперь моё тело действует без моего согласия, зараза. Только что руки были опущены, а в следующий миг под ладонью тёплый шёлк кожи, волосы на затылке скользят между пальцев, вся она обращена вверх, ко мне, рот приоткрыт, губы полные, влажные, глаза зовут войти.
Я наклонился. Хотел её поцеловать. Если она и увидела во мне тёмные, страшные истины, как на «Работе с костями», я не заметил: большие голубые глаза говорили лишь, чтобы я продолжал.
Но я произнёс «ведьма» ей в ухо: в последнюю минуту профессиональная дисциплина вновь взяла верх.
Слово вырвалось, пока рука ещё была в её волосах.
И оказалось, что назвать её ведьмой — не значит закрыть главу.
Нет, это начало новой.
И если бы дверь не открылась, если бы Кейн нас не увидела, мои губы нашли бы её и я совершил бы, пожалуй, самую большую ошибку в карьере.
Но какой прекрасной могла бы быть эта ошибка.
Вспоминаю: глаза Сатурны всё ещё на моих губах, её губы приоткрыты, брови сведены, словно поймала себя на желании запретного. Одного этого образа хватит, чтобы сводить меня с ума до конца моих дней.
Я всё иду по коридорам, петляю по школе, пока не оказываюсь у преподавательских комнат.
Захожу в первую, сажусь на край кровати и пытаюсь дышать, обхватив голову руками, закрыв глаза. Пытаюсь думать, но все мысли — к ней, в голове пляшут образы. Первое, что вижу, — пульс у неё на горле в свете ламп, второе — как под моей рукой немного прикрываются её глаза, третье — уже лишь то, что даёт воображение. Она была невыносимо мягкой на ощупь — и наверняка такая же мягкая везде.