На столе в медном котле над низкой жаровней — горячее пряное вино. На мраморных тарелках полно медовых пирожных, маленьких, круглых, почти чёрных, тех самых, в чьём существовании меня уверял Эмброуз. Их подают лишь раз в году. Есть поднос засахаренных каштанов, другой — с жареными тыквенными семечками в соли и пряностях, а в конце, в миске, яблоки в тёмной карамели. И отдельно, на маленьком столике сбоку, — никто не хочет ставить его рядом с медовыми пирожными — глиняный кувшин со спиртным Хетча и маленькой табличкой, на которой его рукой написано: ДЛЯ ХРАБРЫХ.
Авелин наполняет нам две чашки горячим пряным вином и одну протягивает мне. Тепло проходит сквозь глину в ладони.
— Та-а-ак, — начинаю я. — Насчёт Нелль и Эмброуза…
— О, знаю.
— Мне ведь не показалось?
Она посмеивается в чашку.
— Боже. Хотела бы я, чтобы показалось.
— И давно у них, э-э, это?
— С прошлой зимы. Ни один так и не признал. Даю ещё три месяца, пока кто-нибудь что-нибудь не сделает.
— Щедро.
— Знаю. Ставлю на Нелль. Она знает, чего хочет, и не боится взять своё. А вот брат… со всеми беспечный и весёлый, кроме неё. Её он боится. Думаю, поэтому она ему и нравится.
Я смеюсь, и мы чокаемся чашками. В вине густо чувствуются апельсиновая цедра, гвоздика, а под ними что-то тёмное, может, ром. Согревает до самых рёбер.
Я оглядываю двор.
Кажется, все уже пьяны. Кто-то каким-то образом случайно поджёг миску засахаренных каштанов, и друзья над ним смеются. Кто-то другой затянул непристойный лимерик, трое студентов подхватили, и никто не помнит второго куплета. Костёр теперь взметнулся во всю высоту, а у края собираются студенты: письма, маленькие тряпичные свёртки, ленты, пряди волос, сложенные листки в бережных руках — ждут, пока освободится место, чтобы подойти.
Подношения. Священный обряд посреди веселья.
Я запускаю руку в карман и нащупываю ленту.
Тёмно-красный узкий шёлк, кончик истрепался там, где Морена теребила его зубами перед тем, как каждое утро завязать волосы. Посередине всё ещё узел: такой я нашла её на подушке на следующее утро. Пять лет носила её в гримуаре, как закладку. Сегодня она со мной в кармане мантии.
Смотрю на Авелин.
— Я на минутку.
— Хорошо, — отвечает она, провожая меня взглядом.
У костра толпа расступается, освобождая мне место. У северного края кострища есть небольшой свободный пятачок, где жар не так силён. Стою там с лентой в пальцах, смотрю на костёр. Пламя такое высокое, что теряется в собственном дыму; дым поднимается в небо Кровотечения, а лента в руке слабо пахнет моим гримуаром, пергаментом.
Я шепчу так тихо, что слова тонут в треске огня. Они для нас с Мореной и больше ни для кого.
— Дорогая сестрёнка. Не проходит дня, чтобы я о тебе не думала. Не проходит дня, чтобы я с тобой не говорила, и ты бы знала, если бы слышала, если бы твой череп мог передать слова. Но, кажется, не может, и потому я надеюсь, что этот огонь до тебя дойдёт. Надеюсь, ты счастлива там, где ты есть, — знаю, что счастлива. И знаю, что рядом с тобой папа. Я хочу, чтобы ты знала: со мной всё в порядке, а с мамой трудно, как и прежде. Ты знаешь, с ней и раньше бывало трудно. Но я наконец чего-то добиваюсь, наконец нашла смелость что-то сделать и очень надеюсь, что ты бы мной гордилась. Знаю, тебе было бы здесь так весело, и мне так жаль, что ты не успела всё это испытать, пожить за пределами Фернхоллоу. Могу лишь надеяться, что ты наблюдаешь за мной и хоть немного чувствуешь то же, что я. — Слеза катится по щеке, я стираю её основанием ладони. — Мне тебя не хватает, так ужасно не хватает.
Потом наклоняюсь вперёд и отпускаю ленту.
На секунду её красный цвет ещё виден на фоне оранжевого пламени. Потом огонь забирает её, и ленты нет.
Стою ещё один вдох. Лента была её. Теперь она принадлежит огню, а дым несёт её в гранатовое небо, о котором бабушка говорила: в это время года оно близко к мёртвым. Надеюсь, до неё дойдёт.
Поворачиваюсь.
Авелин позади. Не близко, не тянется ко мне, осторожно держится поодаль, чашка в руке, глаза на моём лице.
Я возвращаюсь к ней.
— Твоя сестра, — тихо говорит она.
— Да. Морена.
— Ты мало о ней рассказывала.
— Да, наверное.
Она выдерживает паузу.
— И сейчас не обязана. Но если когда-нибудь захочешь поговорить… знаешь, где я живу.
Я улыбаюсь ей.
— Знаю. Спасибо.
За спиной костёр, в руке тёплое вино, ленты больше нет, и я думаю, как Морена по утрам завязывала волосы, как смеялась над всем, что говорил отец, даже если это было не смешно, — она считала его самым смешным человеком в мире. Прошло пять лет, прошло пять минут, прошло пятьдесят лет. Когда теряешь кого-то, время обрушивается само в себя. Когда горюешь, оно совсем теряет значение и становится нереальным.
Авелин сочувственно улыбается, снова берёт меня под руку, мягко ведёт к длинному столу и без просьбы подливает ещё горячего вина.
Я делаю большой глоток и смотрю через двор.