Я встречаю его взгляд и невольно слабо улыбаюсь.
— Вот как?
— Вы прямо перед глазами, трудно не смотреть. — Пауза; он облизывает губы. Мне нужно перестать смотреть на его губы.
— Ну, всё хорошо. Уже лучше. Не знаю, что на меня нашло.
— А я могу сказать, — отвечает он; я удивлённо смотрю. — Вы перевозбудились.
— Возбудилась? — повторяю я, и почему-то щёки предательски краснеют.
Он улыбается, поняв, что сказал. Боже мой, какие идеальные зубы, от такой улыбки в животе бабочки.
— Да, не нашёл слова лучше. По крайней мере, у меня в таких обстоятельствах именно так. Органы чувств, понимаете. Они перегружаются. Люди, шум, запахи, еда… вино? Всё складывается. А если не привыкли, бывает слишком много.
Я задумываюсь: он прав.
— У вас так бывает?
Он кивает и смотрит на море.
— Да. Поэтому я предпочитаю либо собственное общество, либо общение один на один. Поэтому веду маленькие группы, а не занятия в больших аудиториях. Не могу… сосредоточиться, когда вокруг слишком многое происходит. Хотелось бы, чтобы получалось.
— Это часть вашей сверхбдительности: считываете обстановку, хотите того или нет?
— Скорее всего.
— И всё же вы живёте в городе. Это не перегружает?
— Бывает. Но в Сольяно есть тихие уголки. И у меня в квартире тихо. — Когда он это говорит, по лицу проходит тень. Потом он встряхивает головой. — Вы разве не бывали в городе?
— Только в детстве. Тогда меня точно перегружало. На островах не так.
— Полагаю. Сам-то я, конечно, не знаю.
Я распахиваю глаза.
— Вы не бывали на островах?
Он чешет подбородок, потом выпрямляется.
— Нет. Хотел отправиться в исследовательскую поездку к Старым Костям, но…
— К Старым Костям? — недоверчиво повторяю я. — Те острова прокляты. Никто туда не ездит, даже мы. Зачем вам туда?
— Подумал, что там могут быть ответы.
Не спрашиваю, на что ему нужны ответы. Лучше не знать. Старые Кости — цепь лесистых островов к северо-востоку от Фернхоллоу: деревья растут слишком тесно, тропы меняются под ногами, а по слухам, там живут ведьмы, всё ещё практикующие по-старому. Обычные люди туда не ходят. Те, кто побывал, возвращаются изменившимися или не возвращаются совсем. К тому же сперва нужно миновать Пасть и глубинных вирм.
— Вам стоит остерегаться некоторых студентов, — помолчав, меняет он тему. — Особенно парней. Они могут вас погубить.
Я тихонько смеюсь.
— Да что вы? А может, я хочу, чтобы меня погубили.
— Нет, — говорит он, раздувая ноздри.
— Нет?
— Не они. Особенно не кто-нибудь вроде Келвика.
Я поворачиваю голову. Он опять смотрит на воду. На фоне бордового неба профиль внушителен: твёрдая линия челюсти, сильный нос — длинный, чуть орлиный, с небольшой горбинкой посередине, которая не даёт профилю стать симметричным и слишком совершенным. Мимоходом думаю: это наследственное или след давнего боксёрского поединка?
— Да что вы? — произношу я. — Если бы я не знала, что к чему, сказала бы, что вы ревнуете.
Он поворачивает голову и смотрит на меня в упор.
— А что, если и ревную?
Воздух покидает лёгкие. Я не была готова к такому ответу, и он знает. Он подходит на полшага, я чувствую исходящее от него тепло.
— Есть ли у меня право? — спрашивает он. Голос опустился в тот регистр, как в склепе, в вечер, когда он впервые попросил называть его Базом: низкий, насыщенный, только для меня, ни для кого больше. Фонари снизу выхватывают грани лица, наполовину отдают их тени, наполовину красному свету. — Конечно, нет. Вы что-то во мне увидели. Вы это знаете. И теперь я боюсь, что вам известна моя самая глубокая, самая тёмная тайна. Боюсь, вы знаете глубину моего стыда. Что я за человек. Кто я на самом деле.
— Баз, — удаётся сказать мне. — Я…
— Вы что? Будете притворяться, будто ничего не видели? Все мои страхи беспочвенны?
— Думаю, вы слишком многого боитесь.
— А что бы вы сделали, — почти рычит он, — если бы я сказал, что больше всего боюсь вас?
Он делает оставшиеся полшага, поднимает руку к моему лицу. Ладонь тёплая у челюсти, большой палец вдоль скулы, остальные скользят назад, в волосы на затылке. Прикосновение такое намеренное, что колени слабеют. Он смотрит на мои губы из-под полуприкрытых век, с таким жаром, что что-то внутри меня хочет лечь прямо здесь, на холодный камень, и дать ему всё, чего попросит.
Боже мой, как это опасно.
Мысли бессвязны.
Он меня поцелует.
Он меня поцелует.
Он меня поцелует, и я не знаю, что с этим сделаю, и мне всё равно, всё равно. Я стояла бы на этой террасе и позволила взять всё, что он захочет: дикое в нём зовёт дикое во мне, и оба хотят, чтобы их впустили.
Он наклоняется.
Но губы приближаются к уху, а не ко рту. Дыхание тёплое на ушной раковине. Пальцы крепче сжимаются у меня на затылке.
Он говорит:
— Ведьма.