Потом позволяю себе как следует его рассмотреть: он на меня не смотрит, а мне уже несколько недель хотелось, но не удавалось без риска попасться. В мягком свете библиотечной лампы лицо не такое высеченное, как в склепах. На виске маленький белый шрам, которого я раньше не замечала, уходит к линии волос. В щетине вдоль челюсти седина; ещё несколько седых нитей у виска теряются в густых, насыщенно-каштановых волосах. Я понимаю, почему он так часто запускает в волосы руки: наверняка к ним невероятно приятно прикасаться. Его рот, который казался мне жёстким, теперь мягче. На миг я задумываюсь, каково было бы почувствовать его губы на моих.
Я двигаю руку на столе, поправляюсь на стуле, и тот скрипит.
Он замечает. Снова поднимает на меня глаза.
— Я заставляю вас нервничать?
Смелый вопрос.
Я снова сглатываю: во рту вдруг сухо, словно набили ватой.
— Нет.
— Вы уверены?
— Почему спрашиваете?
Он слегка пожимает плечом и смотрит в сторону.
— Не знаю. Просто заметил. Вы испугались, когда вошли, а за последние несколько минут начали нервничать. Не могу отделаться от чувства, что это из-за меня. — Пауза; он встречает мой взгляд. — Я предпочёл бы не заставлять вас так себя чувствовать.
— Вы и не заставляете, — быстро говорю я. — Я просто… наверное, я… — Тру губы друг о друга, не желая заканчивать фразу, и неловко смеюсь. — Вы ужасно наблюдательны, да?
— Изъян характера, — говорит он с натянутой улыбкой.
— Изъян? Я думала, преподавателю это только помогает.
Он снова вздыхает и опять стучит карандашом по книге.
— Обычно помогает. Но я завидую тем, кто может находиться в комнате и не читать её, — тихо говорит он. — Кто слышит «здравствуйте» и принимает его за «здравствуйте». Я замечаю… всё. Слишком многое. Паузу перед тем, как человек заговорит. То, как он смотрит чуть в сторону от того, кому отвечает. Задержанный вдох перед словами «всё хорошо». Я не могу это отключить. Никогда не мог. Не могу перестать читать комнату. Не могу перестать… смотреть.
— Похоже, это изматывает, — говорю я.
— Ещё как. Хотя признаю, что бывало полезно. Обычно я понимаю, когда человек врёт. Или собирается соврать.
О, прекрасно.
— И обычно знаю, что человек сделает дальше. Когда я был боксёром, это помогало опережать противника на шаг, а в боксе такой шаг много значит.
— Вы были боксёром? — спрашиваю я, округлив глаза. Бокс представляется мне смутно варварским видом спорта, распространённым на материке и никогда не пользовавшимся популярностью на островах. Наверное, потому, что все друг друга знают и любые споры обычно решаются дракой за трактиром «Кулик-сорока».
— Был. В прошлой жизни. Но теперь быть на шаг впереди каждого утомительно. Хочется просто принимать вещи такими, какими они кажутся, не искать истинного смысла за каждым словом и взглядом.
— И никто никогда не может быть для вас просто «здравствуйте».
— Нет.
— Даже я, сейчас?
Что-то вспыхивает у него на лице.
— Вы — тем более нет.
От того, как он это говорит, жар поднимается вдоль ключиц и под челюстью. Не знаю, хотел ли он этого или сам застигнут врасплох, как и я. Свет лампы расплывается по краям поля зрения. Я выдыхаю задержанный воздух — и теперь знаю, что и это он замечает.
Он прочищает горло, отводит взгляд. Поднимает карандаш и снова кладёт. Потом подтягивает к себе одну из книг и открывает посередине, не глядя на страницу. Мы оба молчим.
Мой взгляд падает на тонкую переплетённую монографию на дальнем краю стола, наполовину прикрытую одной из раскрытых книг. На видимой части обложки написано: «—ная память при чтении костей», а ниже, мельче, два имени: С. Вейл и Р. Марлоу.
Я не задумываясь тянусь к ней. Вообще-то я знала, что он написал несколько статей, и всегда хотела их прочесть. Просто не знала, попадётся ли мне хоть одна и когда.
Когда я беру её, он поднимает голову, но молчит. По лицу что-то проходит; челюсть напрягается, ноздри на миг раздуваются.
— Это ваше, — осторожно говорю я. — Эту работу написали вы.
Он кивает, застывший, напряжённый.
— Кто такой Марлоу? — спрашиваю я.
Он отвечает не сразу. Смотрит на работу.
— Роэн Марлоу, — наконец негромко произносит он. — Мой бывший студент. Он помогал мне с методологией.
— А теперь?
— Его больше нет в Мортис.
Я знаю: так зовут мужчину, которого я видела беззвучно кричащим во тьме. Не знаю, откуда это знаю, но знаю. На корне языка снова слабо проступает железный вкус понедельника, и монография в руках вдруг становится тяжелее, чем положено тридцатистраничной работе. Я кладу её.
— Мне жаль, — говорю я.
Он едва заметно кивает, и мы снова умолкаем; эта тишина кажется ещё сильнее прежней. Потом он протягивает руку и сдвигает стопку книг на дюйм влево, и я понимаю: жест означает, что момент окончен.