— Торжественный ужин будет четырнадцатого числа следующего месяца, — наконец говорит он, словно мы вернулись к обычному разговору. Светской болтовне.
— Я слышала.
— Я буду. — Пауза. Он быстро смотрит на меня. — Я не…
— Вы не что?
— Я вас не приглашаю. — Он произносит это быстро. Слишком быстро. Над воротником краснеет шея, и я наслаждаюсь этим зрелищем. — Просто я хотел сказать… сообщить. Что буду. Это не приглашение. Преподаватели обязаны присутствовать. Все преподаватели. Будет… большинство из нас. Там.
Я прикусываю щёку изнутри. От этого разговора я ожидала многого, но никак не того, что профессор Себастьян Вейл — чтец костей, преподаватель чувствования завесы, человек, который, по слухам, доводит студентов до слёз одним своим приближением, — покраснеет у ключиц из-за слов, которые можно принять за приглашение на свидание.
— Я это отмечу, — говорю я со всей серьёзностью, на какую способна.
По его губам скользит улыбка — так быстро, что могла мне и померещиться.
Боже мой, как же он красив.
— Теперь я замолчу, — говорит он.
— Пожалуй, это разумно, — пищу я.
В глубине горла у него рождается тихий смешок. Он берёт карандаш, склоняется над тетрадью, и я понимаю, что наш маленький нечаянный разговор окончен. Медленно встаю. Он не поднимает глаз. Я вижу, что хочет, но не поднимает. Что-то доказывает — наверное, самому себе. Вот видите, не он один бывает наблюдательным.
— Спокойной ночи, Баз.
Он замирает; карандаш всё ещё касается бумаги.
— Спокойной ночи, Сатурна.
Сатурна. Не Грейторн.
Это должно что-то значить.
Я выхожу из библиотеки с пульсом в горле и тёплыми руками, прижатыми к бокам; слабый железный вкус у корня языка угасает. Не оглядываюсь: знаю, оглянусь — увижу, как он поднимает голову, а сегодня ночью я не доверяю ни одному из нас этот взгляд.
У меня в комнате от огня остались угли. Я опускаюсь у камина на колени, подбрасываю два небольших расколотых полена из корзины, снова разжигаю пламя и сажусь перед ним на пол, скрестив ноги, с открытым швейным набором на коленях. Знаю себя достаточно хорошо: ещё несколько часов не усну. И мне нужно занять руки чем-то, кроме того, чтобы беспокойно сжимать их.
Достаю альбом, в котором рисую платья.
Думаю о бархате королевского синего цвета, который отложила у портнихи на Солтхейвене прошлой весной и так и не использовала. Густой, глубокий, цвета моря в сумерках, достаточно тяжёлый, чтобы правильно ложиться по телу. Сперва рисую лиф: прилегающий, с квадратным вырезом, ничего вычурного. Рукава набрасываю дважды, прежде чем решаю: прозрачные, из более светлого голубого шёлка с вкраплениями серебряной нити, длинные, узкие до запястья, чтобы сквозь ткань просвечивали руки. Идеально для торжественного ужина, на который профессор Вейл меня совершенно точно не приглашал.
Следом рисую бальное платье — то, в котором хочу пойти на Морталию. Его я знаю ещё до первого штриха. Изумрудный шёлк, достаточно блестящий, чтобы ловить каждую свечу в бальном зале; лиф расшит золотым кружевом, ещё золото по подолу и по краю открытого рукава.
Думаю о том, как он увидит меня в синем платье, потом в изумрудно-зелёном.
Думаю о нём в зале, где все обязаны выглядеть безупречно. Представляю его лицо, когда он найдёт меня взглядом через весь зал — куда бы нас ни поместили, — представляю выражение, с которым он увидит то, к чему не подготовился.
Этот жар в медовых глазах.
Откладываю рисунок.
Ложусь на спину на коврик перед огнём, закрываю лицо обеими руками. Над кроватью притихла ночная бабочка. За окном небо всё такое же густо-красное, как последние недели; мир, окунутый в сливовые и багряные краски.
Вспоминаю, как его голос произносит «вы — тем более нет», и медленно выдыхаю: иначе издам звук, какого не хочу издавать в общежитии с тонкими стенами.
Глава одиннадцатая
САТУРНА
Я стою наверху пандуса, положив руку на камень, и глубоко вдыхаю, собираясь с духом перед спуском.
Бархат движется иначе, чем любая ткань, которую я носила прежде. Платье получилось в точности таким, как я представляла, а кое в чём и лучше. Королевский синий тяжело ложится по бёдрам, драпировка позволяет угадать тело, не облегая его, а прозрачные голубые рукава ловят свет ламп, и руки едва заметно искрятся. Я убирала волосы, распускала, снова убирала и в конце концов заколола половину на макушке серебряными бабушкиными гребнями, оставив на плечах свободные пряди, которые сами ложатся волной.
Зал святых я видела лишь мельком, на первой неделе, сквозь полуприкрытую дверь. Авелин тогда провела меня мимо, кивнув головой: этот — для праздников. До сегодняшнего вечера я внутрь не заходила.