Раньше вечером я пропустила посиделки у Авелин. Ей это не слишком понравилось. Она стояла у меня в дверях, прислонив трость и склонив голову, изучала меня, пытаясь понять настоящую причину, а потом сказала: ладно, но за тобой ещё один четверг, — и ушла без меня пить крепкое вино из надколотых фарфоровых чашек.
Что-то во мне испугалось пропустить всё интересное, но на самом деле мне нужно было побыть наедине с мыслями. В компании я всё равно витала бы где-то далеко и оказалась бы плохой собеседницей.
Библиотека в дальнем конце западного корпуса: короткий лестничный пролёт и две тяжёлые двери, открытые в любое время суток. Я нашла её на второй день и провела там всю вторую половину дня. Я выросла в домике с дюжиной книг, так что оказаться среди тысяч было сбывшейся мечтой.
В главном зале в этот час сумрачно и почти пусто. У входа за столом сидит прислужник с фонарём и собственной книгой. Когда я вхожу, поднимает глаза и снова опускает, совершенно не проявляя интереса, за что я благодарна. Справа читальня: двое студентов постарше уснули над книгами. Лампы вдоль главного прохода едва горят. Где-то в глубине стеллажей слышится шелест перевёрнутой страницы, потом лёгкое покашливание.
Я знаю, куда иду. За эту неделю я уже дважды была в разделе работы с завесой: притворялась, что ищу что-то из заданного Уэллспринг, а на самом деле искала хоть какое-то объяснение тому, что произошло в башне на Полуночном занятии. Я перешла границу и даже не заметила. Если бы Баз… если бы профессор Вейл не назвал меня по имени, я не знаю, как далеко ушла бы и что осталось бы от меня, чтобы вернуться.
По ту сторону не было пусто. Вот что меня пугает. Во всех упражнениях с завесой, на занятиях или дома наедине с собой, граница ощущалась тонким холодным слоем, мембраной, за которой неподвижность, — как поверхность воды, соприкасающаяся с воздухом. Но здесь была тяжесть: что-то медленное, тяжёлое двигалось мимо меня во тьме, течение в холодной воде, которое то ли несло что-то, то ли самого уносило потоком, — я не разобрала. Знаю только: тянуло не меня. Я оказалась у него на пути.
И в какой-то момент за те долгие минуты, что я тянулась, что-то там меня заметило. Повернулось ко мне. Но это внимание ощущалось как… как тяжесть, а не злоба. Как голод, если бы голод можно было почувствовать на расстоянии. Нечто заметило меня и заинтересовалось.
Тогда он назвал меня по имени.
И я поклялась бы: в ту секунду то, что меня заметило, заметило и то, что у меня есть имя.
Обо мне узнали.
А потом я уже была здесь, снова на занятии, смотрела в его глаза и не обращала внимания на взгляды остальных.
Раздел работы с завесой спрятан в дальнем конце восточных стеллажей, между физиологией умирающих и книгами о ведьмах и колдовстве. Материалы, близкие к ведьмовству, Мортис поставила рядом с работами о границе, словно пристроила постыдного кузена к почтенному.
Я сворачиваю за угол в закуток и останавливаюсь.
За маленьким столом сидит профессор Вейл, повернувшись ко мне спиной на три четверти; сюртук на стуле, вокруг раскрытые книги — на столе и ещё две стопкой на полу у ноги, — открытая тетрадь, размазанный графит. Волосы цвета красного дерева убраны со лба, рукава закатаны до локтей. Лампа на столе прикручена так, что свет едва выхватывает золотистые волоски на предплечье и сухожилие на запястье, напрягающееся, когда он пишет.
Он меня не услышал.
У меня есть долгая секунда, чтобы заметить название на корешке верхней книги в стопке на полу. Оно на старом языке, который я достаточно хорошо читаю: «О древнем ремесле и его подавлении». Потом замечаю ближайшую ко мне раскрытую книгу на столе: она на народном языке, который я тоже могу читать, и речь в ней о наследуемой магии женщин северных архипелагов.
Он читает о ведьмах.
Точнее, о ведьмах вроде меня.
Вот дерьмо.
Пульс подскакивает к горлу. Руки леденеют, шаль вдруг кажется слишком тонкой на верхней части спины.
Тут он поднимает голову.
Как вовремя.
Видит меня; лицо на миг напрягается, что-то среднее между «только не сейчас» и «конечно же, она», а потом на него возвращается серьёзная, каменная маска профессора. Он откладывает карандаш.
— Грейторн, — произносит он густым голосом.
— Профессор Вейл, — удаётся выговорить мне.
Я не двигаюсь. Он тоже. Лампа между нами горит так тускло, что её свет никому не льстит. Он выглядит усталым. Как выгляжу я, понятия не имею, чёрт возьми.
— Я думал, что буду здесь один, — говорит он.
— Я тоже.
Уголок рта дёргается и снова замирает.
Он смотрит на книги вокруг, потом встречает мой взгляд, и я вижу: он не станет притворяться, будто всё совсем не то, чем кажется.
Всё именно то, чем кажется.
— Садитесь, если хотите, — после паузы говорит он.
— Не хочу мешать.
— Вы уже помешали, — замечает он, но снова едва улыбается: значит, не против. Почти. Ногой отодвигает противоположный стул. — Так что можете и сесть.