— Мама могла, — со светлой грустью произносит она и берёт меня за руку. — Раньше папа был куда сговорчивее и мягче.

Её глаза трогает пелена прошлого. Мы замолкаем. В комнате раздаётся лишь шуршание перекладываемой одежды да трепыхание крыльев Шуша, который подозрительно крадётся в сторону кровати Лери.

— Ладно, что-то я не о том, — улыбается Мирра и ведёт меня к неприметной двери в маленькую ванную комнату.

Над тумбой с раковиной висит большое зеркало. Ажурная вязь на его ободке вспыхивает золотистым светом, когда Мирра касается серебристой глади.

— У тебя есть минут двадцать, не больше. Потом папенькины Тени засекут, что я разговариваю далеко не с ним — могут возникнуть вопросы.

— Да-да, спасибо! — суетливо бормочу я, отодвигая подругу бедром и выжидательно глядя на его поверхность.

Будучи альвой Света, Мирра через отражения может связаться с кем угодно. Главное тут — чтобы принцесса прежде видела зеркало, к которому позже будет тянуться магией.

— Двадцать минут, — мягко напоминает Мирра и выходит из ванной.

Плотно прикрывает дверь, но до меня всё же доносится её фраза:

— Ещё раз усыпишь меня — нашей дружбе конец.

Я тяжко выдыхаю, но в следующее мгновение рябь на зеркальной глади приковывает к себе всё внимание. Моё отражение, в котором я вижу бледное лицо с россыпью веснушек и большими бирюзовыми глазами, стирается. Теперь передо мной виднеется гостиная в нашем родовом поместье. Зеркало там висит так, что я вижу всю комнату во всей её красе: средних размеров помещение, стены которого увиты многочисленными растениями. Солнечный свет, льющийся через большие арочные окна, играет всполохами на хрустальных каплях ламп и боках ваз. Несколько диванов и кресел, которые мама вырастила собственными руками, прячутся под зелёным ковром из мягкой травы. Но примечательна сейчас не обстановка.

Спиной ко мне двигается грузная фигура бабушки. Волосы цвета припылённой меди и аляповатый кардиган не оставляют сомнения в том, что это именно она. Воровато оглядываясь, она крадётся в противоположную от зеркала сторону. И только отследив направление её движения, я понимаю, чего хочет эта хулиганка.

— Бабушка! — гаркаю я, стоит ей только приблизиться к папиному стеллажу с напитками и, самое главное, сигарами. — Тебе нельзя!

Бабуля, подпрыгнув на месте и мгновенно развернувшись, театрально хватается за сердце.

— Кара! Вот послали же Шестеро внучку! И имя ещё под стать дали! — причитает она, а сама тем временем шажок за шажком приближается к заветной полочке с драконьим табаком. — Чего пугаешь-то?

Я прищуриваюсь на старую лису, показывая, что её уловки меня не пронимают.

Бабуля Виреми хоть и имеет кровь альв в своём роду, всё же больше взяла от людей. Поэтому и стареет быстрее чистокровных альв. И здоровье у неё гораздо хуже, чем, например, будет у меня в её возрасте.

— Бабуля, — угрожающе начинаю я, — господин Фелальк запретил тебе всякие излишества.

— Всё есть яд, и всё есть лекарство, — философски отмечает ба, опираясь на нижнюю, выступающую как столешница полку стеллажа.

— Бабуль, ну ведь надо знать меру, — сдвинув брови, пытаюсь вразумить её.

— О, это ты хорошо сказала! — тут же оживляется ба, и морщинки на её лице разглаживаются сами собой. — Слышала, что у наших соседей из Конклава мера — это вполне себе вещественная величина. Кажется, двадцать шесть литров или около того.

— Матерь помилуй! — вздыхаю я, понимая, что мне просто не хватает опыта переспорить эту плутовку. — Ладно, ба, я не за этим. Можешь позвать маму и папу?

Улыбка исчезает из голубых глаз бабушки, а на лицо набегает туча.

— Что-то случилось? А я говорила этим умникам: надо было тебя на домашнем обучении оставить. Нет же, как же, девочка одна взаперти, ей надо в соц… — бабушка запинается, пытаясь вспомнить заковыристое слово, — соци-ум. Тьфу ты, начитаются всяких книг, а потом ересь в голове остаётся.

Причитая, она бредёт к выходу из гостиной, а мне остаётся только головой качать. Бабушка Виреми на самом деле довольно прогрессивная натура. В курсе всех новомодных течений и была первой, кто предложила отправить меня в академию «Пацифаль». Но стоит чему-то пойти не так, как она же начинает отстаивать патриархальные устои и утверждать, что её просто не так поняли.

Иногда мне кажется, что вся моя любовь к спорам и соревнованиям досталась именно от неё.

Едва дверь за бабушкой закрывается, как я подпрыгиваю от её громового крика:

— Авива! Хэррик! Там Кара опять в зеркале маячит!

И вот скажи, что бабуле скоро девяносто. Таким голосом даже Летнюю стражу построить можно!

— Объясните уже ей, что нельзя просто так в зеркало соваться. — Дверь распахивается, и до меня доносится ворчание ба. — Так и до сердечного припадка довести можно.

— Не надо воровать мои запасы табака — и не будет никакого припадка, — парирует папа, заходит в комнату и тут же находит меня взглядом.