Одна стена целиком состояла из стекла, такого чистого, что оно казалось невидимым. За ней открывался широкий вид на выкошенную поляну площадью в несколько гектаров: свежеокрашенный красный амбар, коттедж в стиле Котсуолдса, решётчатая виноградная беседка и конюшня. От конюшни через всю поляну к лесу тянулась дорожка для верховой езды. Дальняя половина поляны полого спускалась к озеру, где у низкого причала был пришвартован прогулочный катер «Крис-Крафт» из красного дерева.

Отсюда озеро просматривалось по всей длине. На дальнем берегу, в пяти километрах, Гурни различал очертания особняка Ранзака — раскинувшегося строения, отделанного персиковой штукатуркой, без малейшего единства стиля или эпохи. Он смотрелся здесь так же нелепо, как пальма в Адирондаках.

Послышалось, как открылась дверь из оранжереи. Гурни обернулся и увидел крупного светло-русого мужчину с неприветливыми глазами и решительно выдвинутым подбородком. Одет он был словно на охоту за фазанами в викторианскую эпоху: старомодный коричневый твидовый пиджак, светло-коричневые бриджи и высокие шерстяные гольфы. Гурни сразу пришло на ум выражение «земельная аристократия».

— Ларри Слоун, — представился мужчина и протянул руку, улыбнувшись столь же холодно, как смотрел. Ладонь оказалась неприятно мягкой, а рукопожатие — неприятно крепким.

— Собираюсь выпить немного амонтильядо. Присоединитесь? — В приглашении тепла было не больше.

— Для меня ещё рановато. Но спасибо.

Слоун издал неприятный звук, не то фырканье, не то ворчание, и направился к буфету в дальнем конце комнаты, где стояли бутылки и бокалы самых разных форм и размеров. Через минуту он вернулся с наполненной до краёв янтарной жидкостью рюмкой для хереса в форме тюльпана. Дважды пригубил, опустился в кожаное кресло, сделал ещё глоток и осторожно поставил рюмку на широкий подлокотник.

— Итак, мистер Гурни… начнём?

— Я думал, к нам присоединится Стюарт Уилмот.

— Я предпочитаю беседы с глазу на глаз. — Он посмотрел на часы. — Ну, расскажите, зачем хотели меня видеть.

— Полагаю, вам известно, что Стюарт попросил меня выяснить, откуда исходят некоторые угрозы, и, что важнее, почему пропали две его сторонницы.

Слоун кивнул и отпил большой глоток хереса.

Гурни продолжил: — Мне хотелось бы больше узнать о вражде, разгоревшейся во время предвыборной кампании. Для этого надо понять, что за люди в ней участвуют и что поставлено на карту. Мне говорили, ваша семья живёт в Гладстоне очень давно и вы лучше всех знаете главных действующих лиц.

Слоун слегка кивнул в знак согласия, но тут же помрачнел. — Вы хотите получить целый курс местной истории. Конкретнее.

— Начните, пожалуй, с другой видной семьи Гладстона.

— С тех отбросов на противоположном конце озера? Их вряд ли можно назвать видными, если понимать слово как следует. — Он встал, подошёл к буфету и вернулся с вновь наполненной рюмкой.

Снова усевшись, он сделал большой глоток и поставил рюмку на подлокотник. — В семье Ранзаков всегда было что-то грубое. Неприличное честолюбие. Особенно у мужчин. Слишком уж много пота.

Его губа скривилась, словно он учуял запах этого пота.

— В чём выражалось их честолюбие?

— Всё началось с лагеря. Калеб Ранзак, дед нынешнего пресмыкающегося, задумал открыть летний лагерь с проживанием для городских детей. Идея прижилась, особенно среди обеспеченных людей из верхнего среднего класса, которым нравилась возможность на два месяца каждое лето отправлять своих отпрысков-подростков в лес. Калеб обнаружил, что родители готовы щедро платить за два месяца отдыха от своих несносных чад. На заработанные деньги он скупал землю, в том числе участки вокруг дальнего конца озера. В конце концов собрал больше двух тысяч акров.

Он снова основательно приложился к хересу и продолжил: — Когда лагерем занялся сын Калеба, Стэнли, отец нашего пресмыкающегося, времена уже менялись. У городских подростков из состоятельных семей появились другие возможности, и они перестали приезжать. Тогда Стэнли переключился на детей с севера штата. Развернул агрессивную рекламу. Повсюду были щиты. И это сработало. Лагерь приносил деньги. Несколько ребят с юга штата по-прежнему приезжали, но большинство отдыхающих были местными. Какое-то время казалось, что каждый ребёнок в Гладстоне успел побывать в этом лагере. Пока тот существовал.

— Пока существовал?

— Много лет назад Стэнли слёг с какой-то затяжной болезнью. Донни, наш пресмыкающийся, тогда исполнилось восемнадцать, и он принял управление лагерем — насколько я понимаю, с весьма неоднозначными результатами. Через несколько лет Стэнли умер, и пресмыкающееся унаследовало всё его имущество. Уверен, деньги, земля и дом его обрадовали, но у него явно были планы поважнее, чем всю жизнь руководить лагерем. Он фактически забросил его, оставил большой вульгарный дом на попечение экономки и садовника и уехал из Гладстона — по слухам, чтобы получить необходимое финансовое образование и оставить свой след на Уолл-стрит.

— И оставил?