Она помедлила. — Иногда такие улики выглядят более изобличающими, чем они есть на самом деле.

— И здесь может быть такой случай?

— Хороший адвокат защиты именно так и рассудил бы. Основной образец ДНК был получен с окурка, найденного снаружи здания, где стоял гроб. ДНК безусловно принадлежит Ранзаку, но окурок могли подбросить. ДНК связывает его с сигаретой, а не с местом преступления. С отпечатками похожая история. Единственный совершенно чёткий обнаружен на осколке разбитого стакана в конторе лагеря. Он тоже принадлежит Ранзаку, но осколок нетрудно перенести. Есть и другие отпечатки на предметах в конторе — например, на баллоне с ксеноном, — но они смазаны. Как ты знаешь, отпечатки можно перенести с первоначальной поверхности на другой предмет с помощью дактилоскопической плёнки. Иногда при этом остаются микроскопические следы плёнки, но не всегда.

— Значит, неопровержимых доказательств связи Ранзака с убийствами этих женщин нет. А странность с навигацией ставит под серьёзное сомнение его предполагаемое самоубийство.

— Господи, Дэвид, ты прекрасно знаешь, что неопровержимые доказательства вины встречаются редко, а их отсутствие ещё не означает невиновности.

— Верно. Но поспешность, с которой Траутман вынес своё заключение, вызывает серьёзные вопросы.

— Уверена, ты их задашь.

— Кстати, полиция отправляла то «предсмертное» сообщение на судебно-лингвистическую экспертизу?

— Через нашу лабораторию — нет.

— Вероятно, вообще не отправляли. Ты могла бы это организовать?

— Я могу переслать сообщение знакомым специалистам в Олбани, а для сравнения приложить опубликованные письма Ранзака в редакцию. — Она помолчала. — Ты хочешь, чтобы расходы взяла на себя «Рассел Форензикс»?

— Ни в коем случае. Я заплачу сам. И ещё раз спасибо.

— Мои мотивы не совсем бескорыстны. Мне нравится, когда доказательствами пользуются честно, а не подгоняют их под заранее выбранную цель. Их следует уважать. А уважение проявляется в тщательном исследовании. Всё, проповедь закончена. Я хочу сказать: если тебе понадобится помощь, чтобы внимательнее изучить улики по этому делу, сделаю всё, что смогу.

— Понял.

В семь вечера Гурни сидел напротив Джорджа Страма за столиком из прозрачного акрила в углу его громадного кабинета.

Худощавый долговязый молодой человек с коротким платиновым ёжиком и блестящим пирсингом на лице управлял дорогой на вид камерой на штативе. Страм развернулся в кресле к камере.

— Добро пожаловать на специальный выпуск нашего прямого эфира. С вами Джордж Страм. Сегодня у меня в гостях Дэвид Гурни, следователь, проявивший личный интерес к недавним трагедиям Гладстона. Он пришёл поделиться своим весьма спорным мнением об официальных выводах по убийствам Иви Хаббл, Кэй Элиот и Мэриан Лейк, а также последовавшему за ними самоубийству Дона Ранзака.

Он повернулся к Гурни. — Вы утверждаете, что полиция, судмедэксперт и окружной прокурор ошиблись во всём. Довольно дерзкое заявление. Можете его обосновать?

Гурни подался вперёд. — Для начала поправлю ваше вступление. Я не утверждаю, что они ошиблись во всём. Я говорю, что убедительных доказательств их правоты нет. Отдельные улики сложили в картину, которая, возможно, связывает Ранзака с тремя убийствами. А возможно, и не связывает. Что же до его предполагаемого самоубийства, основания для такого вывода, мягко говоря, шаткие. Более того, некоторые данные указывают, что сцену самоубийства мог подстроить изобретательный убийца.

— Вы хотите сказать, что в Гладстоне на свободе может оставаться убийца не только трёх женщин, но и самого Дона Ранзака?

— Я говорю, что цель моего расследования — прийти к выводу на основе фактов, а не поверхностной проверки и поспешных суждений.

Страм повернулся к камере. — Вот это да! Вот, дорогие зрители, и определились стороны противостояния. С одной — бывший нью-йоркский детектив Дэйв Гурни, которому не впервой бросать вызов полицейским управлениям нашего штата. С другой — вся правоохранительная система Гладстона! Следите за нашим сайтом: мы будем поминутно сообщать новости о стремительно развивающейся и крайне взрывоопасной ситуации!

Страм поднялся с кресла и одарил Гурни быстрой, чисто формальной улыбкой.

— Если захотите сказать что-нибудь ещё столь же скандальное, обращайтесь. Свобода слова гроша ломаного не стоит без драмы. Всего хорошего!

Когда Гурни проходил через вестибюль, зазвонил телефон. Звонила Оливия; по голосу казалось, что она перебрала джина с тоником.

— Браво!

— Спасибо.

— Задайте им жару. Пусть эти свиньи повизжат.

— Ценю совет.

— Загляните выпить, дам ещё парочку.

— В другой раз. Сейчас мне нужно внимательно следить за реакцией на интервью.

Пока он дошёл до машины, на телефон уже начали поступать сообщения.

От Стюарта Уилмота: «Зачем вы пытаетесь обелить Дона Ранзака?»