— Да, иная ненависть с годами делается глубже, — сказал Слоун в ответ на последнюю реплику Гурни, словно разговор ничем не прерывался. — Как инфекция, которую не лечат.

Он сделал глоток из нового бокала. — Так о чём именно вы хотите меня спросить?

— Мне говорили, что заключению о несчастном случае тогда почти никто не поверил. Почему?

— Главным образом из-за мерзкого характера Дональда.

— Даже в двенадцать лет?

— Некоторые уже тогда считали его вполне способным убить родного брата.

— И вы тоже?

— Да. Репутация семейства Ранзаков всегда была весьма сомнительной. Было в них и хорошее, и дурное — по большей части дурное, но не совсем уж безнадёжное. Нечистоплотность в делах, неприличная напористость, привычка придерживать пальцем весы в мясной лавке, если понимаете, о чём я.

— Понимаю.

— А потом случилась любопытная вещь. В семье родились два мальчика, Дональд и Дилан. День и ночь. Всё тёмное в генах Ранзаков досталось Дональду, всё светлое — Дилану. Несчастливое разделение. Каин и Авель.

— Насколько тщательно расследовали гибель Дилана?

— Задали несколько вежливых вопросов и приняли ответы на веру.

— У семьи было столько влияния?

— Ранзаки всегда вкладывались в хорошие отношения с местной полицией. Они хотели, чтобы дело об утоплении закрыли поскорее, и его закрыли. Впрочем, я не лучший источник сведений: в то время меня в Гладстоне не было. У родни моей матери имелся очаровательный дом для отдыха в Шотландском нагорье, и мы часто проводили там лето. Чудесное место в эту пору года. Зима — совсем другое дело. Наверное, потому шотландцы так много пьют.

Он поднял бокал. Разглядывая янтарную жидкость, морщины на его лбу углубились. — Вы полагаете, что полицейская версия наших недавних трагедий не вполне соответствует действительности?

— Подозреваю, что какие-то детали могли упустить.

— Детали, связанные с самоубийством Ранзака?

— В том числе.

Слоун опустил бокал и уставился на Гурни. — Думаете, кто-то другой разнёс этому сукину сыну голову выстрелом?

— Не исключено.

— Всё на свете возможно. Я спрашиваю: по вашему мнению, это было самоубийство или нет?

— У меня недостаточно доказательств, чтобы составить мнение. Лучше задам вопрос поинтереснее. Какую смерть Ранзака вы бы предпочли — убийство или самоубийство?

— Самоубийства. Без всяких сомнений.

— Почему?

— Потому что не могу представить ничего хуже, чем оказаться в настолько ужасном положении, что единственный выход из него — убить себя.

— И вы надеетесь, что именно это произошло с Доном Ранзаком?

Холодная улыбка на лице Слоуна была достаточно красноречивым ответом.

ГЛАВА 57

Почти всю дорогу до «Трёхцветного кота» Гурни размышлял о том, какой смерти Слоун пожелал Ранзаку. Редко ему доводилось слышать, чтобы такую ненависть выражали столь спокойно. Если, как говорится, месть — блюдо, которое подают холодным, Слоун, похоже, добился идеальной температуры.

Но месть за что? Наверняка за нечто более личное, чем гибель Дилана Ранзака. И главное, мог ли Слоун быть причастен к смерти самого Ранзака? Неужели он настолько отчаянно стремился помешать его планам застройки? Неужели эти планы угрожали самому существованию столь дорогого Слоуну уклада жизни — или даже его собственной жизни?

Трудно вообразить проект застройки, на который можно ответить только убийством. Люди с финансовыми возможностями Слоуна способны годами держать дело в судах. Разве запутанный судебный процесс не больше в его духе, чем экспансивная пуля в голову?

Мысли прервал звонок Уилмота.

Гурни съехал на обочину, чтобы ответить.

— Стюарт?

— Скажите, что это неправда!

— Простите?

— Джастин Клейборн только что сообщил мне, что вы хотите возобновить дело Ранзака.

— У меня нет полномочий возобновлять какие-либо дела.

— Но вы вернулись в Гладстон. Задаёте вопросы. Зачем?

— Незаконченные дела не дают мне спать спокойно.

— Какие незаконченные дела?

Гурни не знал, сколько ещё стоит говорить по телефону, если кто-то, установивший прослушивающее устройство в его машине, может слышать разговор. Он решил не рисковать. — Минут через десять буду в «Латте-латте». Там и поговорим.

«Латте-латте» идеально воплощало образ, который город старательно создавал себе: всё самое современное — гранатовый сок, любые продукты с добавлением асаи и редкие сорта комбучи — в псевдоиндустриальном интерьере с открытой кирпичной кладкой, искусственно состаренными сосновыми полами и старинными светильниками. Казалось, всё здесь устроено так, чтобы хипстеры чувствовали себя уютно. Мало какие эстетические идеи были Гурни менее симпатичны. Зато кофе здесь варили весьма неплохой, если держаться подальше от наиболее изобретательных напитков.