— Я объясню, что из них следует. Сама мысль, будто перспектива компрометирующего результата анализа ДНК могла заставить Дона Ранзака пустить себе пулю в голову, смешна. А то, что местные правоохранители одобрили такое заключение, было бы просто уморительно, если бы не стоило мне десяти миллионов долларов. Его практичность, ум и стойкость означают одно: версия о самоубийстве — полная чушь.

Она помолчала, не отводя взгляда, и добавила: — Он не был хорошим человеком. Думаю, вы это уже заметили. Я тоже не хороший человек. Как и он, я прагматик. Делаю всё, что помогает получить желаемое. Но готова поспорить, что ваше любопытство — нестерпимое желание узнать, что же произошло на самом деле, — перевесит ваше неодобрение таких людей, как я. — Снова показался кончик её языка. — Так мы договорились?

— Я обсужу это с женой и дам вам знать.

Она встала из-за стола и показала безупречные зубы в чём-то, отдалённо напоминавшем улыбку.

— Надеюсь, скоро. Я хочу получить свои деньги. Все до последнего цента.

В полдень Мадлен вернулась с репетиции струнного квартета. Она изо всех сил старалась вернуться к привычной жизни, которую перевернула гибель альпаки — или убийство, как предпочитала говорить Мадлен.

Гурни стоял у кухонного островка с раковиной и мыл стакан, из которого пила Оливия Ранзак. Мыл особенно тщательно — красноречивый знак того, какое впечатление произвела на него эта женщина.

Видимо, заметив что-то необычное в выражении его лица, Мадлен с нарочитой небрежностью спросила: — Пока меня не было, что-нибудь случилось?

Он поставил стакан на сушилку возле раковины. — Заходила Оливия Ранзак. Она уверена, что её мужа убили, что его подставили, причём весьма изощрённо.

В её глазах промелькнула целая гамма чувств. — То есть она считает, что он не тот убийца, которого мы искали?

— Именно. Но её мнение далеко не беспристрастно. На кону миллионы долларов.

— Ты ей веришь?

— Не могу сказать, что не верю.

— Тонкое различие, — сказала она, явно раздражённая таким ответом. — Расскажи мне о ней.

— Привлекательная, безупречно одетая. На себя денег не жалеет. Вся сверкает. Странное сочетание беспощадной откровенности и нравственной пустоты.

— Как жена Зико Слейда.

Её замечание вызвало в памяти образ соблазнительной женщины с ледяными глазами, с которой он беседовал, когда охотился за Гадюкой.

— В чём-то да. Но жена Слейда была импульсивна до безумия. А эта Ранзак привыкла всё держать под контролем.

Мадлен посмотрела на него через кухонный островок; выражение её лица было непроницаемым. — В кабинете, где я вела психотерапевтическую практику в городе, висела табличка: «Контроль — лицо сокрытия».

— Я не говорю, что ей доверяю. Но насчёт мужа она может быть права.

— В чём права?

— Что он слишком привык давать отпор, чтобы покончить с собой.

Мадлен долго молчала, словно осмысливая последствия этих слов. — Что ты хочешь делать?

— Думаю, имеет смысл ещё раз присмотреться к жизни и смерти Дона Ранзака. Но такое решение мы должны принять вместе.

— Если ты допускаешь, что всё это ещё не закончилось, то просто уйти от дела было бы неправильно.

ГЛАВА 55

В ту ночь они уснули в объятиях друг друга.

На следующее утро Гурни собрал всё необходимое для возвращения в Гладстон. Мадлен попросила Джима Смитерса присмотреть за альпакой по меньшей мере несколько ближайших дней, а затем договорилась погостить у сестры в Нью-Джерси, обойдя молчанием причину поездки.

Она объяснила Гурни: — Кажется, ещё совсем недавно я была уверена, что должна быть с тобой в Гладстоне, что мы вместе поймаем убийцу. Но не думаю, что моё присутствие там помогло. Детектив — ты, а не я. К тому же вдвоём мы становимся более удобной мишенью.

— У сестры тебе будет безопаснее, чем здесь одной или даже со мной, но…

Она перебила его: — Но ты помнишь, как я злилась, когда мне пришлось уехать отсюда во время того ужасного дела об обезглавленной невесте. Тогда всё было иначе. Я говорила, что меня злит необходимость уезжать куда-то ради безопасности. Но на самом деле я злилась на тебя — за то, что ты делал свою работу. Я считала её причиной всех неприятностей в нашей жизни. Теперь я так не думаю. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты занимался тем, для чего создан твой ум.

После этого, казалось, говорить больше было не о чем. Они спокойно позавтракали, наполнили птичьи кормушки, сгребли с террасы лепестки яблоневого цвета и дождались Джима Смитерса, который должен был забрать альпаку. Потом ещё немного побыли вместе в тишине, долго обнимались и разъехались каждый на своей машине.

Почти всю дорогу до Гладстона Гурни мысленно составлял список людей, с которыми следовало поговорить, и вопросов, которые хотел им задать. Он размышлял, насколько открыто стоит говорить о сомнениях Оливии Ранзак в версии самоубийства. В конце концов решил предоставить это ей самой.