— Писательница… ну, я пытаюсь… Но через полчаса прекрасно. Быстро приму душ и буду готова.

— Хорошо. Тогда до скорого.

— До встречи, Пьетро.

Аннализа кладёт трубку и бросается в ванную. Мятное мыло, которое ей безумно нравится, закончилось. Волосы тоже выглядят жалко. Нужно мыть. Успеет за полчаса?

Душ горячий, приятный, но она знает: больше трёх минут нельзя. Во-первых, расход горячей воды, во-вторых, на сушку волос, одежду и лёгкий макияж едва хватит оставшихся двадцати пяти минут.

Намыливаясь, она думает и улыбается. Он позвонил. Позвонил! Она уже считала его потерянным, думала, Пьетро передумал. Но нет. Значит, в машине несколько вечеров назад был он. Продолжал думать о ней…

Почему так долго не давал о себе знать? Работа, конечно.

Почему, когда волосам нужно выглядеть как волосы, они решают стать переваренными спагетти? Или сухой, ни на что не годной соломой? Почему, когда они должны быть послушными и пышными, как обещает реклама шампуня, они сопротивляются и загибаются куда угодно, только не туда и не так, как хочется?

Виновата влажность или, может быть, фен. Аннализа смотрит на них. В ужасе.

— Чёрт, как корзина цикория! — кричит она, в последний раз проводя щёткой по волосам.

Решает взять гель — нет, фиксирующую пену. Она продержится лишь пару часов, потом волосы опадут, но главное — первое впечатление. Потом человек привыкает к лицу напротив и перестаёт замечать некоторые недостатки.

Осталось чуть больше тринадцати минут. А она ещё не оделась и не накрасилась.

Под душем уже решила, что надеть. Знает свои сильные и слабые стороны. Грудь и задница — на зависть. Значит, юбка до колен с оптическим узором, купленная на распродаже в Пескаре, которая облегает ягодицы.

Сверху что-нибудь простое: обтягивающая чёрная футболка, из которой груди выступают, как этрусские гробницы в Тарквинии из-под травяного покрова.

Чёрные колготки, но не плотные. Ноги у неё красивые. Очерченные икры и тонкие щиколотки. И чёрные туфли. Простые, на среднем каблуке.

Есть ещё красные лодочки, но для первого свидания это слишком. Незачем подавать себя на серебряном блюде.

Она смотрит в зеркало. Выглядит хорошо. Будь она мужчиной, стала бы за собой ухаживать? Не знает.

Задумывается, но замечает, что на самую трудную часть осталось всего пять минут. На то, что никакой косметикой не спрячешь. Лицо.

Она немного смягчает круги под глазами, но нос остаётся таким, какой есть. Выбирает едва заметную помаду: слишком красная подчеркнула бы два отсутствующих зуба.

Глаза — её сильная сторона. Светло-голубые, она выделяет их тенями на два тона темнее. И совсем немного подводки.

Звонит домофон. Аннализа смотрит на себя в зеркало.

— Так сойдёт. Должно сойти, будь что будет.

За полчаса она сотворила чудо.

А если ему нужна Джулия Робертс, пусть звонит ей, верно?

— Да?

— Это я…

— Спускаюсь!

Она надевает пальто. Смотрится в зеркало. Быстро поправляет волосы.

Цикорий, настоящий пучок цикория!

Потом выходит.

Пока спускается по лестнице, сердце несётся со скоростью тысяча ударов. Колотится как барабан. За входной дверью приходится остановиться. Прийти в себя. Нехорошо выходить запыхавшейся.

Нормально. Я должна вести себя нормально.

Она глубоко дышит и чувствует, как пульс постепенно выравнивается. Желудок скручен, как выжатая губка. Тут страшная мысль царапает её хуже кошки.

Дыхание!

Она раскрывает сумочку. Кладёт в рот старую пастилку Fisherman’s Friend и изо всех сил разгрызает. На глазах слегка выступают слёзы.

Чёрт, только не тени!

Потом проглатывает конфету, которая обжигает пищевод и бронхи. Она готова.

Подходя к двери, вспоминает: Пьетро не спрашивал адреса. Откуда он знал… Ах да… значит, той ночью в машине действительно был он…

Она открывает дверь. Он стоит там и улыбается. Аннализа смотрит на него. Будь её воля, она пропустила бы ужин и сразу поднялась с этим мужчиной в спальню.

— Ты прекрасна, — говорит он.

В животе тяжёлый удар, словно камень упал в пруд.

— Спасибо…

Пьетро обходит машину. Открывает ей дверцу.

— Прошу, синьора… устраивайтесь…

— Спасибо.

— Я позволил себе…

Он достаёт белую розу и протягивает ей.

— Спасибо…

Идиотка, уже в третий раз говоришь «спасибо». Других слов не знаешь?

— Она прекрасна, — добавляет Аннализа, вдыхая аромат цветка.

Они закрывают дверцы, Пьетро включает передачу.

— Аннализа… так ты пишешь рассказы? Теперь хочу знать всё!

Citroën отъезжает от дома Аннализы. Четверть луны прячется за чёрным облаком.

* * *

Я только что приехал в город. В Centro меня считали отличным журналистом. Я прибыл из столицы и работал в двух крупных газетах.