Он эгосинтоник, как сказал бы профессор Маннини. Убивает и знает, что прав. Бухгалтер Кавалли — эгодистоник. Раскаивается в поступках, хотел бы их не совершать, но совершает. А потом вешается.

Массимо и Пьетро идут рядом по парку у замка. На самом деле это арагонская военная крепость, построенная испанцами в 1534 году. Сегодня солнечно, они дышат, пробуя на вкус весну, которая рано или поздно всё равно придёт.

Несколько матерей вывели детей подышать воздухом. Один мальчик принёс мяч, но на газонах играть запрещено. Поэтому ждёт своей очереди. Качели заняты двумя девочками, которые раскачиваются и пронзительно визжат.

— Но кто проник к нему в дом? Стекло заднего окна было полностью выбито.

— Может, вор… — предполагает Пьетро.

— Ничего не пропало. Да и ценного там не было. Дом вообще похож на свалку, — говорит Массимо.

— Может, наркоман. Им достаточно телевизора, магнитофона… Потом увидел труп и убежал.

— Возможно… возможно. Сейчас снимают отпечатки. Посмотрим, что найдут.

Отпечатки. Пьетро касался ручки входной двери. Что, если их обнаружат? Вместе с неизвестно сколькими другими. Нет, выйти на него невозможно. В этом он уверен.

— Как жизнь в резиденции?

— Дерьмово. Ты заметил, что и там серое ковровое покрытие?

— И что?

— Такое же нашли под ногтями жертв. Может, всё происходило прямо в моей квартире.

Пьетро смотрит на Массимо.

— Шучу… Вчера приходили девочки. Младшая расплакалась. Говорит, папа должен жить у себя дома.

— Она права.

— Поговоришь с Глорией?

— Даже не подумаю. Но это всё равно вопрос времени. Потом она вернётся к тебе. Я уверен.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Они дошли до конца пешеходной зоны. Перед ними проносятся машины. Здесь заканчиваются покой и тишина города.

— Поужинаем сегодня вместе?

— Не могу, Пьетро. Есть дела. Буратта, судмедэксперт… хочет со мной поговорить.

— Понимаю. Тогда созвонимся. Позвони мне.

— Конечно. И ты береги себя.

— Массимо, я когда-нибудь говорил, что с возрастом ты всё больше похож на папу?

— Нет… никогда не говорил.

— Тебе неприятно?

— С чего бы? Я его сын…

Пьетро отходит к своей машине.

— Пьетро?

Он оборачивается. Массимо смотрит на него со своей улыбкой, немного печальной, но это его детская улыбка — её видно даже под морщинами, пляшущими на лице.

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, Массимо. Тоже.

Пьетро продолжает путь. Витрины магазинов начинают расплываться, словно внезапный туман окутал всё вокруг. Но это не туман. Это его глаза.

* * *

Барбара собрала свои жалкие пожитки и убралась. Я вызвал двух филиппинок, и они вычистили квартиру до последнего угла. Несколько дней держал окна открытыми. Вернул вещи на места и наконец снова завладел собственным домом.

Я вернул Энцо пять миллионов, проигранные в тот вечер миланцу. Вдобавок отдал ему свою долю. Он принял деньги, глядя на туфли. Барбару больше пальцем не тронет.

Он был уничтожен. Я сделал себе слугу — как когда-то в интернате. Теперь мог делать с ним что хотел.

Однажды вечером мы с Брускеттой поужинали в хорошем ресторане в Сан-Лоренцо. Потом я предложил выпить у меня. Вечер был спокойным, от ран, которые мы нанесли друг другу, не осталось и следа.

Брускетта поднялся и ушёл. Мы с Энцо остались вдвоём. Я посмотрел на него, и он понял.

Я провёл обряд посвящения, который он принял без протеста. Не участвуя. Но делал всё, что я требовал. Рядом со мной он словно лишался собственной воли.

Наконец стал тем, кем я хотел видеть его с той ночи в ЭУР среди травести. Энцо превратился в мою вещь, которой я мог распоряжаться как угодно. Круг замкнулся. Этого было достаточно.

Власть над жизнями этих людей приносила радость. Хотелось поработать и над Брускеттой, но с ним было труднее. Он принадлежал к той же породе, что и я. С ним мы просто разделили территорию.

Потом наступил май, и случилось то самое…

Брускетта жаловался. Одна девушка, Федерика, перестала ему платить. Связалась с другим и использовала квартиру Брускетты, чтобы работать на себя. Мы втроём поехали свести с ней счёты.

Нашли её в студии — полуподвальном помещении на виа Казилина, стены которого растрескались от сырости, а в воздухе пахло горелым пластиком. Она пила купленный Брускеттой виски вместе с новым сутенёром, коренастым коротышкой с копной кудрей.

Увидев нас, он побелел. Но мы были набиты наркотой, остановиться было невозможно. Тормозов уже не осталось, и события приняли несколько иной оборот.

Мы должны были преподать им урок. Поэтому повезли обоих по Тибуртине, дороге из Рима в сторону Кастелли.

Была ночь, и я до сих пор помню вонь пота из лайкрового свитера нового сутенёра Федерики. Он умирал от страха. А она уже не говорила. Не могла. Пара оплеух от Энцо выбила из неё сознание.