В двенадцати километрах от города находятся каменоломни. Одна была заброшена. Мы остановились. Искали пруд, в котором охлаждают цепи, разрезающие травертиновые горы.

На мгновение мы отвлеклись, сутенёр рванул в сторону и побежал по карьеру. Светила луна, склоны распоротой горы были белее простыней. Беглеца было видно отлично — тень на киноэкране.

Энцо и Брускетта бросились следом. Я занялся девушкой, всё ещё оглушённой пощёчинами Энцо.

Я знал, зачем мы приехали. И знал, что должен сделать сам. Потянул девушку к пруду. Действовал не я. Кто-то другой. Сильный, безжалостный, смелый и страшный мужчина, постановивший, что дни этой девушки закончились здесь.

И вернулось ощущение из детства, когда я висел на качелях вниз головой, а земля становилась небом, небо — землёй. Потом закрывал глаза и переставал быть собой, летел, рассекая звёзды, желудок оказывался в ногах, ноги — в голове…

Я уже собирался бросить её в воду, когда Энцо и Брускетта вернулись с сутенёром, распухшим и красным от бега. Они смеялись. Увидели меня, и смех застрял у них в горле.

— Ты чего делаешь?

Я не ответил. Словно очнулся от сна, наполненного опиумом и дымом.

— Ты хотел её туда бросить? — спросил Брускетта.

— А почему нет? — простодушно спросил я.

Энцо и Брускетта снова расхохотались.

— Ничего себе… Пармезану дурь совсем башку сносит!

Они связали Федерику и сутенёра спина к спине. Привели девушку в чувство.

— Эй, Федерика, в этот раз оставим вас здесь. Может, утром кто-нибудь заметит и развяжет. В следующий раз вас будут вылавливать из пруда. Ясно? — сказал Брускетта.

Федерика кивнула.

Мы сели в машину и оставили их связанными на берегу.

Энцо, сидевший впереди, закурил и повернулся ко мне.

— Пьетро, что у тебя в башке творилось?

— Ничего, Энцо… ничего…

Он посмотрел на меня иначе. Почти испуганно. Брускетта тоже тревожно наблюдал через зеркало заднего вида.

— Ладно, завтра вечером устроим у меня отличную вечеринку… и забудем про это!

Машина набрала скорость на пустой дороге к Большой кольцевой.

Навалилась страшная сонливость. Я уснул и наконец увидел во сне смеющееся лицо папы. Он бросал мне мяч, а мать сидела на траве и смотрела на нас.

Толчки машины иногда будили. И в полусне, по дороге обратно в Рим, я понял, что готов.

И мне не было страшно.

ГЛАВА 17

19 апреля 2002 года, пятница. 20:15

Массимо и Глория входят в ресторан «У Эрнесто». Зал полон, и все лица поворачиваются к вошедшим с одобрительными улыбками.

— Молодец, Массимо… молодец!

— Спасибо, доктор Маркьонни…

Он здоровается с судьёй и пытается пробраться между тесно стоящими столиками. Тут раздаётся шутливый голос Серафини, который уже допивает третью бутылку Montepulciano.

— Ну это невозможно! Включаешь телевизор — там доктор Сини, открываешь газету — там доктор Сини, приходишь в ресторан — и тут доктор Сини!

Провинциальный советник радостно смеётся вместе с гостями.

— Самые искренние поздравления, комиссар! Теперь нет выпуска новостей, где о вас не говорят…

— Спасибо, доктор Серафини…

— Правда… вы были великолепны… Я слышал о благодарности от заместителя министра.

— Да, такие вещи радуют, действительно. Познакомьтесь с моей женой.

— Глория…

Советник поднимается для галантного поцелуя руки.

— Серафини… синьора, очень приятно… Присоединитесь к нам?

— Нет, спасибо, у нас свой столик.

— Ещё раз поздравляю, комиссар… меньше чем за сутки… настоящий рекорд!

Глория и Массимо отходят, отвечая улыбками и лёгкими поклонами на поздравления посетителей. Они в центре внимания и чувствуют себя чуть ближе, чуть созвучнее.

Садятся за уединённый столик. Официант помогает Глории устроиться.

— Комиссар… синьора…

— Франческо, ты уже знаешь… феттучине с кабаниной, мы их целую вечность не ели… соскучились!

— Сейчас, комиссар… Я принёс Morellino… как обычно…

— Отлично…

Они садятся.

— Доктор Сини, учтите, я хочу автограф!

— Франческо, меня не проведёшь… Подложишь копирку и чековую книжку…

Глория и официант смеются.

Массимо волнуется, видя, как жена смеётся. Такого давно не случалось. Это не обычный семейный ужин. Достаточно посмотреть, как они оделись. Будто первое свидание, первая осторожная проба, когда оба знают: между ними что-то есть, но так же хорошо понимают, что сегодня вечером в одной постели не окажутся.

На Глории мужской костюм, белая рубашка расстёгнута спереди и едва приоткрывает бюстгальтер, пытающийся сдержать пышную грудь. Немного туши вокруг глаз, губы чуть краснее обычного. Массимо даже надел галстук — бордовый, к тёмно-синему костюму, — и купленные сегодня Church’s, которые немного жмут.