Он представляет Монику и Анджелу брошенными с матерью — так же, как когда-то были брошены они с Пьетро. Не выдержал. Не справился. Очевидно, наследственность играет злые шутки. Остаётся надеяться, что Глория сильнее его матери. Что не разобьётся вдребезги при лобовом столкновении с повседневностью. Шансы у неё хорошие. Характер железный, и в конце концов он не монстр Чинкве-Терре.

Кофеварка ворчит. Массимо наливает чашку. Смотрит на жену, сидящую на бархатном диване и прижимающую к животу подушку, словно у неё жар. Всё просто. Она его больше не любит. Брак выскользнул у него из рук, как скользкий кусок мыла под душем, и теперь нерешительно плавает в журчащей воде. Но ещё можно наклониться, подхватить его и снова намылиться. Только успеть прежде, чем горячая струя растворит мыло и навсегда унесёт в трубы.

— Глория, у тебя кто-то есть?

Жена смотрит на него. Резко встаёт, оставив на бархатной подушке вмятину от ягодиц.

— Никого нет, Массимо. Никогда никого не было. И, честно говоря, от тебя я ожидала чего-то пооригинальнее.

Она поднимается к себе. Массимо смотрит на диван, где придётся спать, пока не найдёт приличное новое жильё. Он не может представить, что ляжет рядом с Глорией, почувствует её холодные ступни, услышит дыхание, разделит двуспальную кровать с женщиной, которая его больше не любит. Потому что в историю с любовником он не поверил ни на мгновение.

* * *

Двери интерната распахнулись и выплюнули четверых юношей под голубое летнее небо. Мы все искрили, как оголённая медная проводка, и знали, что внутрь больше не вернёмся. Мы стали совершеннолетними, впереди открывалось будущее. Меня ждали дядя Роберто и тётя Анджела. Обняли. Посадили в машину, и мы уехали оттуда, из того города. Турина я больше не видел. После стольких лет возвращался в Парму. И не знал, что там найду.

На самом деле город остался таким же. В нескольких магазинах сменились хозяева, Benetton на проспекте исчез, зато вспыхнула мода на аперитивы. Все сидели за столиками, грелись на солнце и пили разноцветные смеси.

Дядя с тётей жили в центре. В красивом двухэтажном доме. Мне дали отдельную комнату. Я сел на кровать, и меня оставили одного. Из окна видел людей, ходивших туда-сюда. Маятники, отмечающие течение времени.

Неделю я бродил без цели. Разглядывал людей и пытался понять, не скрывается ли среди этих лиц ребёнок, которого когда-то знал. Но нет, почти все чужие.

В воскресенье я взял такси и поехал к старому дому. Хотел узнать, что почувствую.

Вышел из машины и пошёл к воротам, а сердце бешено скакало в грудной клетке. Вцепился в решётку. И увидел дом. Его перекрасили в жёлтый. Теннисного корта больше не было. На его месте стояла низкая теплица с запотевшими стёклами. Две качели всё ещё висели на ветви дуба. На них мы с братом соревновались, кто взлетит выше — к Юпитеру и Луне. Я всегда был Коллинзом, он — Армстронгом. В самой верхней точке мы запрокидывали головы. Небо становилось землёй, земля — небом. Я закрывал глаза и на мгновение переставал быть собой, летел, рассекая звёзды, живот оказывался в ступнях, ступни — в голове.

Чтобы снова испытать это чувство, пришлось ждать много лет. Слишком много. Но оно того стоило.

Передо мной оскалились зубы чёрного зверя. Ротвейлер, тяжёлый и коренастый, как валун, лаял и пускал слюни на прутья ворот. Будь его воля, разорвал бы меня. Я оставил его и пошёл вдоль садовой стены. На восточной стороне была большая трещина, которую мама скрыла плющом. По ней удобно карабкаться. Ею воспользовался и Ятта, журналист, заставший нас с братом на теннисном корте.

Трещина сохранилась. Я поставил ноги на первые обнажившиеся кирпичи и подтянулся на руках. Очень легко. Уселся на стене рядом с вязовой рощей, которая для нас с Массимо была вьетнамскими джунглями. Голова кружилась, что-то толкало: Войди! Посмотри! Но сторожил цербер — он обглодал бы меня за минуту.

Ворота виллы открылись, в сад въехал Mercedes. Пёс побежал навстречу, виляя коротким хвостом. Новые хозяева. Я смотрел, как они выходят. Пара лет сорока. Такими могли быть папа и мама шестнадцать лет назад. С ними двое светловолосых, элегантных детей. Мы с Массимо, — подумал я. Дети стали играть с собакой, родители понесли в дом коробки из супермаркета. Вот она. Счастливая семья. Такая же, как когда-то наша. Нет, мы были гораздо счастливее. И уж точно богаче.

Я их ненавидел. Они присвоили моё прошлое и захватили моё будущее. Но от сидения на стене заболел зад. Я спрыгнул и оказался на улице. Дошёл до маленькой автостанции и вернулся в город. Едва вошёл в дом дяди с тётей, почувствовал странное. Тёмная дрожь пробежала по мозгу. На миг зрение затуманилось, и все картины детства оказались в чёрном мешке. В том числе папа, приглаживающий мои мокрые после душа волосы. Гладящий по плечам, говорящий нежные слова любви. Никто больше никогда не говорил их мне так. Даже мама, которая чаще посвящала их бутылке, чем нам с Массимо. И ушла, не подумав, что оставляет нас одних, без следа, по которому можно идти.

Когда я вышел из этого странного состояния, то уже не помнил, как выглядел наш старый дом.

На следующий день я начал работать у дяди. Это был июнь 1986 года. Мне было девятнадцать.

ГЛАВА 9

Вторник, 2 апреля 2002 года