Я всаживаю свой член в ее влагалище, заставляя его растянуться вокруг меня. Я стону от удовлетворения и грубо хватаю ее за груди. Я впиваюсь в них пальцами, оттягивая и скручивая. Мое желание оставить на ней метку граничит с насилием, но мне это необходимо. Я закрываю глаза и представляю Каллиопу. Жар в ее глазах, когда я провел ножом по ее коже. Она любит боль.

— Блядь, — рычу я.

Оставив ее груди, я сжимаю ее горло, перекрывая кислород. Женщина, запертая в коматозном теле, сейчас, должно быть, паникует, кричит о помощи. Это пронзает меня дрожью восторга, особенно когда ее лицо медленно меняет цвет.

Отпустив ее горло, я представляю, как Каллиопа хватает ртом воздух и пытается сопротивляться. Она захотела бы ударить меня в ответ. Может, когда я и вправду возьму ее, я дам ей нож, чтобы по-настоящему поднять ставки. Схватив ее за бедра, я вдалбливаюсь в нее с дикой яростью. Мои пальцы все глубже впиваются в кожу женщины, оставляя синяки. Моя разрядка близка, я теряю контроль, но не хочу кончать так скоро.

Я вытаскиваю член из её киски и переворачиваю её, ставя на колени, так что её тугая дырочка становится полностью видна. Схватив смазку, я щедро выдавливаю ее на задницу женщины, а затем втираю прохладную жидкость внутрь. Судя по ощущениям, это не первый ее раз, что тоже разочаровывает, но не удивляет. Мне еще не попадалась шлюха с нетронутой задницей. Все равно будет тесно, учитывая, что в этом плане я не обделен. По крайней мере, болеть она у нее будет еще несколько дней.

Я приставляю свой член и с силой всаживаю его, входя до самого основания, так что мои яйца упираются в ее киску. Каллиопа необъяснимо управляет мной. Обычно я делаю это насухую и использую их кровь в качестве смазки, но от мысли причинить ей такую боль у меня мурашки бегут по коже. Я не хочу уничтожать Каллиопу, даже если она уничтожила меня.

Ее задница сжимает мой член, заставляя меня снова застонать.

— Эта задница принадлежит мне, Каллиопа. Как и это.

Я проталкиваю два пальца в ее киску и нащупываю себя сквозь тонкую стенку.

— Ты принадлежишь мне.

Я вынимаю руку и вонзаюсь в неё со всей силой, с рыком беря то, что мне полагается. Мои пальцы скользят по красивому порезу на ее спине, а затем вдавливаются в разорванную плоть. Я представляю, как женщина кричит от боли в своей голове, умоляя свое тело пошевелиться, чтобы она могла сбежать, и от этой мысли мой член пульсирует.

Мои яйца сжимаются, поэтому я резко вынимаю член из ее тугой дырочки и срываю презерватив. Густые нити спермы падают ей на спину, пока я рычу, кончая. Я втираю эту массу в ее рану, смешивая свои жидкости с ее кровью. Женщина, вероятно, плачет в своей тюрьме, проклиная себя за то, что вообще согласилась на это, и одной этой мысли достаточно, чтобы я снова затвердел.

Она навсегда запомнит, кто оставил на ней метку.

Толкнув ее обмякшее тело вперед, я слезаю с кровати и иду в ванную. Я должен смыть с себя ее запах. Она не Каллиопа, даже не близко. Мои желания утолены, но надолго ли? Эта женщина не достойна даже того, чтобы её называли бледной имитацией. Мне нужна настоящая. Одного раза должно хватить, чтобы избавиться от этого наваждения. Каллиопа — это и болезнь, и лекарство. Она будет моей, потому что я всегда получаю то, что хочу. Никаких контрактов подписывать не придется, потому что Каллиопа заслуживает все, что получит.

ТРИНАДЦАТЬ

КАЛЛИОПА

После того как Перс оставляет меня в комнате, я засыпаю, но меня встречает не кромешная тьма бессознательного. Вместо этого мой разум пронзают яркие сны и воспоминания: платиновые волосы, визги, плач и кровь, так много крови.

Я просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух. Одежда липнет к промокшей от пота коже. Сердце колотится, а в ушах звенят душераздирающие крики сестры. Мужчины на записи схватили ее, и я ничего не могла сделать, только смотреть. Холод пробирает мокрую кожу, и я дрожу, пытаясь выровнять дыхание. Это были сны. Ничего не случилось. Это не по-настоящему.

Но могло бы быть.

Когда я встаю с кровати, в голове пульсирует боль, напоминая о недавнем срыве. Я позволила врагам сломить меня, использовать мою главную слабость против меня. Я не просто расстроилась. Я полностью расклеилась.

Эмоции — это слабость. Я повторяла это как мантру каждый день, пока сидела в колонии, приучая себя к этому. У меня не было другого выбора, кроме как запереть все это дерьмо глубоко внутри, не открывшись даже Кою, когда вышла на свободу. Титаны с легкостью пробивают эти барьеры, и это выбивает из колеи. Не потому, что я плакала — я все еще отчасти человек, — а из-за свободы, которую это принесло. Облегчение от того, что отпустила, прекратила борьбу, сдалась, — этого я не ожидала.