В детстве, сказать тебе правду, я от каждой разбитой коленки ревела. Это потом уже научилась в себе держать. А сейчас — не считаю нужным, вот.

— Знаешь, Мари, я должна признаться тебе в страшной вещи, — прохлюпала я носом.

И если я сейчас этого не скажу, я тресну, лопну и ещё не знаю, что со мной сделается.

— Что такое, госпожа Женевьев? — Ну вот, напугала человека.

— Только не здесь, мало ли. Пойдём внутрь. Туда, где…

— Где не пахнет, да?

— Да.

Мы обошли дом, зашли с парадного входа, я села на перевёрнутую лавку и сказала:

— Мари, я мало что помню. Я помню, как меня зовут, я помню лицо сына. И нашу дорогу на корабле немного помню. И всё.

1.13 Воспоминния

— Значит, та целительница была права, и вы всё позабыли, — вздохнула Марья-Мари.

— Да. Я совсем не понимаю ничего. Где мы, почему мы здесь, как мы тут оказались. Где мои родные — должны ж они быть. Где мой сын. Что я такого вытворила, что меня сюда сослали.

— О нет, — горько усмехнулась Марья, — это называется — пожаловали владения. Вот этот дом, я так понимаю. Надо в бумагах точно посмотреть.

— У меня есть бумаги, да? — Ну вообще, по идее, должны быть.

— Конечно, есть! Вы не спрашивали, вот я и не давала. Сейчас, мигом достану, — и она взялась за висевший на поясе мешочек, и принялась там что-то искать, потом нашла сложенную в несколько раз бумагу и протянула мне.

Я развернула лист. Красиво, что. Чернила, золочёный орнамент — королевская канцелярия, печати с коронами и какими-то непонятными штуками, сколько их? О, девять. И текст о том, что маркиза Женевьев дю Трамбле, вдова Антуана-Мориса дю Трамбле, дочь Жана-Фелисьена де Рьена, читай — теперь я, признаётся свободной от всех выдвинутых обвинений и награждается земельным владением в месте, именуемом Тихая Гавань. Она может пользоваться землёй, строениями на ней и доходами с них по своему разумению до самой смерти, но не может передать их по наследству. Луи, король. Миленько. И где он, тот «Луи, король»? Чует моё сердце — далековато отсюда.

— Чудесно, — я встала и глянула в окно. — Не могу вообразить, какие доходы тут можно извлечь. Было бы проходное место — можно было бы устроить гостиницу. А тут, простите, задворки мироздания. И здешние жители не похожи на тех людей, кто имеет большие доходы и готов ими делиться. Издеваются, короче. И что, я должна кому-то показать эту бумагу? Чтобы меня занесли в какой-нибудь реестр здешних землевладельцев? Или как?

— Не знаю, госпожа Женевьев. Даже и представить не могу, о чём это вы.

— Кто главный в деревне? Мэр какой-нибудь, или кто тут у них вообще? Сельский староста?

— Вообще, командует отец Вольдемар, вы его видели. Когда вы после службы упали и побились, он сначала пришёл быстро и помогал вас поднять, и грозил кулаком, говорил, что когда дознается, кто это сделал, то одно только мокрое место от того человека останется. Так говорил, что все поверили, да и болтают, что рука у него тяжёлая. И потом к Пелагее молиться за вас приходил и повторял, что строго спросит, кто это мог такое вытворить. Что люди здесь не агнцы, но и не совсем заблудшие, понимать должны. А ещё есть уважаемые люди, их тоже слушают. Например, есть почтенный торговец господин… у него такое трудное имя, я никак не выговорю. Ва-силь-чи-ков. Он живёт неподалёку от Пелагеи. И живо интересуется вашим самочувствием.

Ох ты ж божечки, интересуется самочувствием. А с какого, простите, рожна?

— Скажи, а почему мы их, ну, понимаем? Не должны ведь?

— Вы и это забыли? — вздохнула Марья.

— Выходит, так.

— Нас подвергали магическому обряду, его проводил учёный маг из Академии. Всех, кого сюда отправляли. И нас, и Трезон, и господина генерала, и его ближних.

Ох. Учёный маг из Академии. Где-то есть Академия. Что у них ещё есть? Или тут-то, как раз ничего нет? Кроме деревни, озера и тайги?

— Так, а что мы знаем про господина генерала?

— Он знаком с вами по двору. И он вас сильно не любит. На корабле хмурился и отворачивался, если вам доводилось там встречаться, а доводилось всё время, места ж мало. Мы не поняли, никто не понял, почему он взялся вас спасать.

— Спасать?

— Из воды вытаскивать. И потом ещё сушить, магической силой. Сказал: иначе вы замёрзнете и умрёте, очень уж вода холодная.

Вода как вода, но неприятно, конечно. Может быть, если бы я умела плавать, было бы проще?

— Не любит, значит, сильно, и не дал умереть. Как это — живи и мучайся, да?

— Наверное, — вздохнула моя Марьюшка. — Вы ведь раньше были знакомы, вы не могли его чем-то обидеть?

— А должна была? — не поняла я.

Увидела огромные сомнения на лице и грозно произнесла:

— Мари, пожалуйста, говори как есть. Что я такого натворила… раньше, — я чуть было не сказала «в прошлой жизни». — До всего этого вот.

Она смотрела и не верила.

— Вы… в самом деле не помните?

Вот ведь, и как её убедить?